— Почему мыслишь эдак непотребно? — удивилась Анисья. — Ежели не любишь, так полюбишь.

— Никогда! — простонала девушка.

— Что «никогда»? — удивилась мать.

— Никогда не полюблю. Потому что уже люблю его!

— Вот и ладненько. — Анисья прижала дочь к своей груди. — А казак он видный опосля будет. Хваткий, красивый. Такой своего не упустит!

— Что ты от меня хочешь, мама? — Девушка широко открыла глаза.

— Чтоб ты смирилась с волей родительской, ежели не согласная с чем, — поспешила с ответом Анисья. — Сватов бы не обидеть, чтоб перед народом не осрамиться.

— В толк не возьму?

— Знай, что ты должна выйти за Луку Барсукова и вести себя на сватовстве должным образом.

С поникшей головой, тяжело дыша и не говоря ни слова, Авдотья сидела, прижавшись к матери.

— Ну, так что отцу–то передать, доченька?

— Передай, что согласная я подчиниться воле вашей. Но замуж за Луку не хочу!

Поцеловав дочь, Анисья ушла в избу. Оставшись наедине со своими печальными мыслями, девушка только и успела подумать про Луку, как на скамейку присела сгорающая от любопытства сестра Марья. Месяц назад ей исполнилось семнадцать, и она уже была вполне сложившейся красивой девушкой.

— Слышишь, сестра, — сказала Марья, — ты чего кобенишься?

— Тебе–то что, — огрызнулась Авдотья. — Не тебе под венец идти, вот и радуйся!

— Да будя тебе, соглашайся, — глянув на дверь, горячо зашептала Марья. — Лука красивый. Да я бы на твоем месте…

— Господи, как плохо, что ты не на моем месте! — воскликнула Авдотья.

Она схватилась за сердце. Потупив взор, Авдотья закачала головой и, всплеснув руками, разразилась громким отчаянным плачем:

— Да, да, да! Вы мне разбили сердце, нате, вот оно, растопчите его! Я выйду за Луку, выйду! А ежели бы я отказала? Кто б меня слухать–то стал?

Марья обняла несчастную сестру, и они уже рыдали в два го–лоса.

— Маруська, не говори мне больше о Луке. Иначе я с ума сойду, — зашептала Авдотья. — Айда лучше к реке сходим. Там я хоть вздохну чуток спокойней.

Сестры спустились к Сакмаре. Сквозь слезы, вздохи и причитания Авдотья излила душу Марье. Девушки дошли до берега быстроводной реки и присели на ствол поваленного разливом дерева. Глубоко вздохнув, Авдотья взяла за руку сестру и сказала:

— Люблю я его, Маруся, а вот замуж за него идти боюсь. Чует душа недоброе… Ох как чует!

Марья поцеловала мокрую от слез щечку сестры и сказала:

— Не рви душу себе. Супротив воли родителей не пойдешь. Хорошо хоть любишь его. Могли ведь и за кого другого отдать! А хочешь не хочешь, слушать тебя все одно никто не будет.

— Что это?

Авдотья вдруг насторожилась. Ей послышался конский топот в лесу.

— Айда до дому, Авдотья, — встревоженно сказала Марья. — Вдруг степняки скачут?

— Гляди, — прошептала Авдотья, — трое верховых. Это не кочевники, а цыгане!

Уходить было поздно: мимо спешившихся цыган проскользнуть незамеченными было невозможно. Девушки едва успели юркнуть под ближайший куст, как цыгане вышли на берег.

— Двое мужчин и женщина, — прошептала сестре Марья, разглядывая пришельцев сквозь листву ракиты.

Цыгане привязали к дереву коней, а сами расположились на том же бревне, на котором сидели сестры.

— Слава Господу! — дрожащим голосом проговорила цыганка. — Здесь никого нет.

Авдотья закусила губу, а Марья вздрогнула.