— А сердце твое по Луке сохнет, — сказала Мариула.

— О нем, — вздохнула Ляля.

— Тогда почему отрекаешься от него?

— Судьба велит.

— Вижу сама, но почему?

— Он черен душой и несчастен, как и я. И мне неможно под венец идти!

— Но и Лука по тебе сохнет?

— Ведаю я. Он еще полюбит свою Авдотью.

— Когда тебя не будет?

— Да.

Мариула замолчала. Она прочла по руке Ляли намного больше, чем сказала.

— Может, к чайку приложимся? — предложила ведунья и потрогала самовар. — Подогреть придется. Поостыл совсем.

— Он в самый раз согреется к приходу гостей, — без тени улыбки на лице сказала Ляля. — Кузнец уже к тебе спешит. А чуть позже Полина снова явится.

Не существовало тех вещей или слов, которые могли бы удивить старую женщину, но слова, брошенные девушкой, поразили ее.

— Для какого ляду они пожалуют?

— Кузнец боль свою душевную к тебе несет. А казачка… Она принесет две новости. Одну хорошую, другую — плохую.

* * *

Кузнец не спеша шагал к дому Мариулы, приветливо здороваясь со всеми, кто встречался по пути. Но на душе было неспокойно. Ссора с Лукой расстроила его, а нападение цыгана разозлило.

Ярость то вскидывалась в Архипе дико и необузданно, словно пламя, в которое подбросили дров, то спадала под леденящим холодом от осознания того, что вело его сейчас к старой ведунье. «Я понимаю твою боль, Лука, — думал кузнец. — Жаль, что ты не понял мою!» В конце концов он убедил себя в том, что ссора их ненадолго. А вот подлый цыган…

Невеселые мысли исчезли, едва он взглянул на крепость, мимо которой проходил.

Высокий частокол окружал крепость. Когда–то за этим забором жили отважные соподвижники атамана Василия Арапова. У стен гремели бои с кочевниками, а внутри, за частоколом, шумели пиршества в честь побед над врагом. Много рассказывала Мариула о тех героических днях. Много бы отдал Архип, чтобы родиться раньше и прибыть на Сакмарскую землю не в поисках блудного отца, а с отважной ватагой атамана Василия Арапова…

Кузнец не заметил, как подошел к дому Мариулы. У крыльца он почувствовал некоторое облегчение, но едва коснулся двери, как страх неизвестности навалился на него неизмеримой тяжестью. Он даже не мог вздохнуть полной грудью. Ему вдруг захотелось вернуться в свою кузницу и работать до полного изнеможения. Он не знал, что делать. Но потом вспомнил, зачем сюда шел, и это немного успокоило и взбодрило его.

Мариула встретила его приветливо.

— Ну вот, Архипушка, самовар зараз и вскипел. Подсаживайся к столу!

— Спаси Христос, — поблагодарил кузнец и прошел к столу.

— Да на тебе лица нет! — покачала головой Мариула, подавая ему чашку с дымящимся ароматным чаем. — Беда какая стряслась?

— Душу облегчить хочу, — даже не взглянув на предложенный чай, сказал он. — Что–то не ладится у меня в последнее время.

— Что ж, послухаем о неладах твоих, — поглядев на притихшую Лялю, сказала Мариула. — Выкладывай, с чем пожаловал. Облегчать душу иногда благостно. Но лучше бы в церковь к батюшке сходил, причастился бы да и исповедался! Из церкви, а не от меня ведет к сердцу Господа дорога.

— Вся жизнь моя такая большая дорога, — вздохнул Архип, — что давно бы пора умаяться и упасть. А я еще двигаюсь. Устаю от одиночества. А в твоем доме и усталость проходит, и даже горе мое становится как будто меньше.

Мариула сложила перед собой на столе руки и внимательно посмотрела на кузнеца. А тот одним глотком выпил горячий чай, после чего рассказал женщинам о своей ссоре с Лукой и о покушавшемся на его жизнь цыгане.