— У стен есть уши, — проговорил граф, улыбаясь, — даже и здесь в форте немало английских шпионов, а для нашей беседы всего лучше выбрать местечко под открытым небом, где мы будем говорить перед лицом одного только всевидящего Бога.

— Отлично, — пробормотал Бержэ, которому, видимо, пришлись по сердцу эти слова, — вот это так настоящая осторожность.

И он пошел впереди, добровольно принимая на себя обязанность проводника.

Через двадцать минут трое мужчин были уже на открытом месте на вершине небольшого, лишенного деревьев, холмика, у подошвы которого протекала река.

— Теперь, — сказал граф де Виллье, с удовольствием оглядываясь кругом, — нам нечего бояться, что нас подслушают, сядем на траву и потолкуем.

Прежде чем продолжать наше повествование, мы должны ближе познакомить читателя с бароном Арманом де Гриньи, которому суждено играть такую важную роль в дальнейших событиях этого правдивого рассказа.

По наружности барон Арман де Гриньи был высоким и красивым молодым человеком, лет двадцати пяти с небольшим. Широкий лоб, проницательный взгляд, правильные черты, открытое выражение лица, широкая грудь, смело поднятая голова и элегантные манеры дополняли описание его наружности, говорившей, прежде всего, что это человек аристократического происхождения.

Барон был потомок одной из тех древних нормандских фамилий, генеалогическое древо которых ведет свое начало от Роллона; он владел значительным состоянием, пользовался солидным влиянием при дворе и в будущем мог надеяться занять высокий пост. Но вдруг без всякого повода, который мог бы объяснить подобное решение со стороны такого счастливого, казалось бы, человека, барон де Гриньи купил патент на командование ротой Гиеннского полка, сложил с себя все свои обязанности и, наскоро простившись со своими многочисленными друзьями и приятелями, покинул Париж и сел в Диеппе на корабль, отправлявшийся в Новую Францию. Это странное решение он объяснял братской дружбой, привязывавшей его к графу де Виллье, с которым он вырос, и непреодолимым желанием увидеть таинственные страны по ту сторону океана, о которых в Европе рассказывались такие чудеса.

Приятели с недоверчивой улыбкой выслушивали более или менее благовидные предлоги, выставленные молодым человеком для объяснения своего отъезда в их глазах; но напрасно пытались они отыскать истинную причину добровольного изгнания, которое барон налагал на себя; если подобная причина и существовала на самом деле, то она охранялась так ревниво, что, несмотря на самые тщательные розыски, общее любопытство не было удовлетворено.

Первое лицо, с которым барон встретился, высадившись на берегу, был тот именно друг, ради свидания с которым он переехал океан.

В колонии молодой знатный дворянин был принят так, как и подобало, то есть с самой живейшей симпатией и, если бы захотел, ему ничего не стоило бы проникнуть в высшее общество и вести праздную и рассеянную жизнь светского человека.

Но намерение молодого человека было совершенно иное. Немедленно по прибытии он принял команду над своей ротой и серьезно занялся исполнением своих обязанностей. Он пользовался своим влиянием только в тех случаях, когда представлялась возможность занять самый опасный пост или заполучить какое-нибудь рискованное поручение. Такое странное поведение со стороны молодого человека, которым не могло руководить ни чувство честолюбия, ни желание наживы, обратило на себя общее внимание и вызвало благосклонность и уважение начальства. Начальство ставило его в пример товарищам, как человека выдающегося, хотя и загадочного, и возвело его на высокий пьедестал.

И только один граф де Виллье не делал никаких заключений на этот счет, хотя и его тоже удивляло странное поведение друга. В душе он глубоко огорчался, видя, как его друг, с непонятной беззаботностью рисковал своей жизнью в отчаянных схватках с неприятелем и — основательно или нет — думал, что воинственный дух и вынужденная веселость в обществе скрывают за собою тайную и еще не зажившую рану.