Или, лучше сказать, я была далека от того, чтобы подозревать, что события примут такой оборот, что я сама первая попрошу как можно скорее заключить этот ненавистный брак. Под вечер мне доложили, что меня желает видеть мой отец. Он вошел.

Он, казалось, сгибался под тяжестью горя. Я сделала движение встать. Он жестом остановил меня и сел подле.

— Леона, — обратился он ко мне, — вы страдаете и вы обвиняете меня в тиранстве, не так ли?

Я смотрела на него, пораженная, не зная, что отвечать. Он продолжал тихо:

— Да, вас удивляет, что я говорю с вами так после вчерашнего происшествия. Увы! Мое бедное дитя, — на меня нельзя сердиться за это. Я не палач ваш, но такая же, как и вы, жертва ужасных стечений обстоятельств.

— Герцог! — прошептала я слабо.

— Бог свидетель, что я люблю вас, — продолжал он грустно.

— Вы любите меня, и вы хотите несчастия всей моей жизни! — не могла я удержаться, чтобы не сказать ему, с трудом, сдерживая рыдания.

— Да, я люблю вас, и вот неопровержимое доказательство этого. Этот брак, Леона, который приводит вас в такое отчаяние, был выгоден для нас. Я решил устроить его, а чтобы заставить вас согласиться на него, я надел на себя маску суровости и строгости, которая тяготит и жжет мне лицо. Я чувствую, что не в силах выдержать этой роли до завтра, т. е. до вашей свадьбы.

Я упала с облаков.

Отец продолжал с прежнею кротостью:

— Вы молоды, счастливое будущее открыто перед вами: я — старик, который скоро сойдет в могилу, я не признаю за собою права осуждать вас на тоскливую, горькую жизнь. Вы свободны, дочь моя!

— Свободна!

— Да, этот брак, который вам так ненавистен, никогда не совершится; сегодня же вечером я откажу маркизу от своего и вашего имени.

— Возможно ли это? — спросила я, замирая от восторга.

— Осушите ваши слезы, Леона, вы не выйдете замуж за маркиза де Буа-Траси.

— О, отец! отец! — могла только проговорить я, пряча голову у него на груди, — вы вторично даете мне жизнь.

На одну минуту герцог прижал меня к своей груди, затем, грустно улыбаясь, поцеловал меня в лоб и снова посадил на кушетку, с которой я встала.

— А теперь, после того как вы успокоились, дочь моя.

— О, мой добрый отец!

— Я хочу оправдать себя в ваших глазах и доказать вам, что как бы жестоко и сурово ни было мое поведение относительно вас, оно, во всяком случае, вызвано было только исключительными обстоятельствами.

— Верю, отец, вам не нужно защищаться.

— Нет, — продолжал он настойчиво, — я хочу, чтобы вы выслушали меня, Леона, я заставил вас страдать.

— Вы добры и великодушны, отец.

— Выслушайте же меня, дорогая Леона; повторяю вам еще раз, вы должны знать все, но я буду краток и не стану утомлять вас своим рассказом.

— Отец, я не могу согласиться, чтобы вы… Но он перебил меня повелительным тоном. Я молча наклонила голову.

— Я не только питал глубокую, сильную привязанность к вашей матери, но я безгранично любил ее. Когда она умерла, мне казалось, что у меня вырвали сердце. Я чуть не умер с горя. Но у меня был сын, и я решил жить для него. Что же касается вас, мое бедное дитя, невинной причины смерти вашей матери, то у меня не хватило мужества оставить вас у себя:

ваш вид напоминал бы мне о моей утрате и растравлял бы незажившую рану.