Катафалк медленно тронулся с места, на самом виду гроба сверкали серебряные ангелы в венке Анжу. Шествие направлял Такаро Надь; несмотря на усталость, сейчас он вздохнул с облегчением: проповедь, слава богу, закончена. Старый священник раздраженно дернул головой, потому что, к величайшему его изумлению, на сей раз в голос разрыдалась Францишка. «Видно, доброе у нее сердце, вот ведь как она убивается по невестке», – подумала Жофи. «Из-за венка ревет», – решил про себя священник и чуть не рассмеялся вслух пришедшей догадке. Черт с ними; с серебряными ангелами, зато такого ему еще не приходилось видеть ни разу, чтобы Францишка ревела от злости. Францишка высокомерна и сердцем черства. Господь же карает заносчивых.

Возле могилы родственникам не удалось встать в том порядке, как они условились заранее и как хотелось бы священнику. Вдоль проходов между могилами хлынули чужие люди, толпа разъединила Аннушку и Анжу, и Аннушка оказалась вытесненной на гору свежевырытой земли, к самому гробу, между отцом и Янкой. Тут и Такаро Надь узнал Аннушку, и после, во время молитвы, ему не давала покоя мысль, достаточно ли приветливо он поздоровался с нею. Анжу и Эва Цукер очутились рядом друг с другом под плакучей ивой, и Анжу приветливо пробурчал что-то, потому как, вообще-то говоря, он любил Эву. Ведь если бы не Эва, ему не удалось бы осуществить побег Аннушки. Тогда, в начале сорок пятого, как нельзя более кстати пришло письмо от Эвы: по крайней мере, был адрес и было где Аннушке найти пристанище, сойдя с поезда в Пеште. Ну и толкотню затеяли у гроба, если каждый начнет протискиваться вперед, чтобы лучше видеть, не ровен час, еще столкнут Янку в открытую могилу.

Такаро Надь умиленно взирал на Францишку; у него и самого было такое чувство, что молитва получилась складная и трогательная, но все же было приятно убедиться, что на эту, казалось бы, сдержанную женщину, так глубоко подействовали его слова. И молодой человек рядом тоже бледен от волнения, в лице ни кровинки, и старая служанка слез сдержать не может: «И как свидетельство веры своей возгласим апостольский символ веры! Верую во единого Бога Отца, Вседержителя…»

Когда на гроб упали первые комья земли, Аннушка и Янка одновременно нагнулись, чтобы взять горсть. Рука Янки дрогнула, земля скользнула меж пальцев, и Янка, впервые с той минуты, как надела вуаль, сейчас откинула ее с лица.

Она привлекла к себе сестру и поцеловала ее, страстно И крепко, как целовала только дочь, когда на душе у самой было особенно тяжко. С головы у Аннушки сполз платок и волосы упали на плечи и на лоб, когда она в ответном порыве потянулась обнять сестру. Облако, перед тем закрывавшее солнце, сдвинулось в сторону, брызнул луч и сентябрьское небо открыло ясную глубину. Аннушка высвободилась из объятий сестры и оглянулась на гроб. Тут Дечи впервые увидела ее в профиль. Аннушка стояла на вершине земляного холмика, одетая с головы до ног в черное, и невольно напрашивался образ: эта девушка только что восстала из некоей благостной, хранившей ее молодость и красоту усыпальницы, и, восстав, оглянулась, чтобы еще раз увидеть землю, выпустившую ее из своих недр. «Оскар! – беззвучно прошептала старая Дечи.