Изменить размер шрифта - +

— Что ж это вы, Валюша, больше нас не утешаете? Скучно же… — капризно сказал он.

Захлестнутая новым, тревожным и радостным чувством, Валя не заметила этого капризного тона и ответила первыми же словами, которые пришли, а может быть, и давно сидели в ней:

— Думаю, что утешать вас есть кому.

Ничего особенного сказано не было, но взгляд потемневших, теплых, лукаво и весело прищуренных глаз, необычный грудной голос уточнили намек, пригласили на рискованный, но веселый разговор. И офицеры, точно ждали этого приглашения.

— У него действительно есть утешители…

— Утешительницы?

— Почти… Ведь он в медсанбат зачастил, живот у него, видите ли, разболелся…

— Неостроумно, ребята, — покривился артиллерист. — И неблагодарно…

— Неблагодарно, это верно, — солидно согласился минометчик. — Но насчет остроумия…

— Да честное слово! — вскочил артиллерист. — Ведь я же не в медсанбат ходил, Валюша! Честное слово! Я в военторге околачивался. Достал три бутылки настоящего генеральского коньяка, который даже кладовщикам не всегда достается. А эти неблагодарные приписали меня к медсанбату. Несправедливо!

— Хорошо, вышла ошибка в привязке ориентира. Но ведь коньяк-то ты доставал у непьющих? Утешающих? Чего уж там — признавайся.

Артиллерист притворно прищурил маслянистые глаза и вздохнул:

— Но ведь я же для общего блага. Принес себя, так сказать, на алтарь. Вот, Валя, благодарность товарищей. Неужели и женщины такие же неблагодарные?

И шутки были плоские, и разговор, в сущности, казался никчемным. Но ведь не в шутках было дело, не в разговоре, а в том, что стояло за ними. И это неосязаемо тянуло к себе и Валю, и молодых офицеров.

— Генеральский коньяк свидетельствует, что женщины бывают благодарны.

— Три ноль в Валину пользу! — закричал минометчик.

— SOS! — поднял руки артиллерист. — Хенде хох! Гитлер капут!

Опять смеялись, говорили какие-то не очень умные слова, которые все-таки вызывали смех и новые шутки.

В разгар этого настороженного веселья в блиндаж вошли майор Онищенко и старший лейтенант Кузнецов. Офицеры вскочили и сразу же бочком стали выбираться на волю. Онищенко проводил их недобрым взглядом, недобро посмотрел на вытянувшуюся Валю и резко отвернулся к амбразуре. Старший лейтенант Кузнецов понимающе усмехнулся, снял автомат и, доставая карту из планшетки, громко приказал:

— Осадчий! Сегодня вы и Радионова можете отдыхать. Работа отменяется.

Валя потопталась, ожидая персонального распоряжения, не дождалась его и, нескладно повернувшись через правое плечо, вышла из блиндажа. Кузнецов сразу же закрыл за ней дверь.

Офицеры слышали кузнецовское распоряжение и окружили Валю.

— Послушайте, ефрейтор, если выпало свободное время, так это же грех не отвести душу. Ведь последние дни в тишине живем. А там, как загудит…

— Верно, а? Пошлем сейчас за вашей гитарой, коньяк у нас есть, закуска будет.

— У меня ординарец сморчков набрал — такую грибную солянку соорудим.

— Ну, вот видите, как все хорошо складывается.

— Тем более коньяк. Генеральский.

— Женская благодарность, так сказать…

Впервые в своей жизни Валя колебалась. Она щурилась, улыбалась, переступала с ноги на ногу и коротко, отрывисто смеялась.

«Ну что ж… что ж тут такого? — рассуждала она. — Если кто-то и считает, что я какая-то особенная, так он ошибается. Я такая же. Из того же теста.

Быстрый переход