Один из белых офицеров вспоминал, как в конце октября он сел на поезд, чтобы ехать в Крым. И тут пронесся слух о том, что красная конница вот-вот оседлает железную дорогу на Севастополь: «Спускаются аэропланы; взволнованный летчик бегом направляется к эшелону, и через минуту в вагоне общая паника: красные перерезали дорогу и их авангард в двух-трех верстах от нас. Неприятно было видеть, как у некоторых офицеров физиономии перекосились. Смертельная бледность, зубы колотятся — противен человек, когда теряет власть над собой…

Настроение было ужасное — не могу сказать, чтобы это был страх; скорее, сильнейшая досада на то, что так глупо заканчивается жизнь. Надежды на спасение не было никакой. Дорога шла вдоль фронта, гладкое, открытое поле, ни единого кустика, где можно было бы укрыться. Конница в любой момент могла наскочить, и тогда конец. В памяти стояли полуголые трупы коммунистов под Славгородом с вырубленными на голове звездами…

Я вскочил на повозку каких-то казаков, и мы помчались. Показался вдали Геническ и справа Сиваш. От сердца отлегло — очевидно, кавалерия грабила станцию и не шла пока дальше… Ура — спасены… Давно я так не ценил жизнь, как бы она плоха ни была, как в этот момент».

Врангель распорядился использовать аэропланы для атак с воздуха на красную конницу. Но ресурс старых машин был выработан. Для ремонта не хватало ни запасных частей, ни инструментов. Самолеты падали. Бронеавтомобили и машины тоже были изношены. Танки и броневики ломались прямо на поле боя. Бензин, масло, резину покупали за границей. Доставка затягивалась (Военно-исторический журнал. 2006. № 1).

Красные тоже оценили военную авиацию. В те дни «Известия» писали: «Сейчас достигнуты адские скорости по 300 верст в час, двух- и трехпулеметные автоматические установки, сеющие дождь светящихся пуль, а летчики научились гибче птиц владеть своими крыльями. В революционной войне нет лучшего средства, чем воздушные силы».

На что же рассчитывал Врангель?

Василий Витальевич Шульгин, один из идеологов Белого движения, в книге «1920 год» описывал свою встречу с командующим в Севастополе: «Я не видел генерала Врангеля около года. Тогда (это было в Царицыне) он нервничал. Он только что пережил Exanthematicus (сыпной тиф. — Л. М.), у него были сильно запавшие глаза, но еще что-то кроме этого. Какое-то беспокойство, недовольство «общего порядка». Он сдерживался, привычный к дисциплине, но что-то в нем кипело…

Меня поразила перемена в его лице. Он помолодел, расцвел. Казалось бы, что тяжесть, свалившаяся на него теперь, несравнима с той, которую он нес там, в Царицыне. Но нет, именно сейчас в нем чувствовалась не нервничающаяся энергия, а спокойное напряжение очень сильного постоянного тока…

— Когда я принял командование, дело было очень безнадежно… Но я хотел хоть остановить это позорище, это безобразие, которое происходило… Уйти, но хоть, по крайней мере, с честью… И спасти, наконец, то, что можно…

Мы сели.

— Ну, первая задача более или менее удалась… И тогда вдруг оказалось, что мы можем еще сопротивляться… Мы их выгнали из Крыма… Но я должен сейчас же сказать, что я не задаюсь широкими планами… Того, что у меня сейчас есть, не может хватить на удержание большой территории… Я чего добиваюсь? Я добиваюсь, чтобы в Крыму, чтобы хоть на этом клочке, сделать жизнь возможной… Ну, словом, чтобы, так сказать, — показать остальной России… вот у вас там коммунизм, то есть голод и чрезвычайка, а здесь: идет земельная реформа, вводится волостное земство, заводится порядок и возможная свобода… Никто тебя не душит, никто тебя не мучает — живи, как жилось… Итак, мне надо выиграть время… чтобы, так сказать, слава пошла: что вот в Крыму можно жить.