– Я тоже. Может, пойдем домой отдохнуть?

– Ты просто свинья. Мне кажется, я нашла почти все, что искала, осталось чуть-чуть, и я не могу ждать до Пасхи.

Рикардо перестает жевать и, не поднимая глаз, молча ковыряет вилкой в тарелке.

– Когда ты едешь?

– Послезавтра.

– Послезавтра?

В вопросе Рикардо отчетливо сквозят возмущение, растерянность и раздражение – все это написано на его лице.

– И ты мне вот так просто это говоришь?

– Чем раньше, тем лучше.

– На сколько ты едешь?

– Еще не знаю.

– Не знаешь?

– Нет. Я ведь не знала, на сколько времени приехала в Испанию, а прожила тут полгода. Теперь я знаю, что мне нужно в Санто-Доминго.

Рикардо рывком поднимается, резко отталкивая стол, и тот сильно ударяет тебя. От боли ты прикрываешь глаза и не видишь, как Рикардо быстро выходит на улицу. Ты хочешь было броситься за ним, но кто-то должен расплатиться. Ты ждешь его дома допоздна, пытаясь сосредоточиться на выписках и фотокопиях, сделанных в Министерстве, пытаясь представить себе, как выглядел Санчес Белья. Кто он был такой? Ты смутно вспоминаешь фотографии Арейлсы – подтянутый старик, граф; настоящий граф, стоявший выше добра и зла, которые нес франкизм, сначала принятый им, а потом отвергнутый. «Для информации направляю Вашему Превосходительству специальную корреспонденцию Х. Кастильи под названием «Горе семьи Галиндес», опубликованную в «Нью-Йорк Дейли» вчера, в воскресенье, 9 марта. В корреспонденции описывается личность и образ жизни доктора Хесуса Галиндеса и его супруги, родителей исчезнувшего профессора Колумбийского университета. Да хранит Господь Ваше Превосходительство. Посол Испании Хосе Мариа Арейлса». Дипломатическая холодность и допущенная ошибка: испанский дипломат не потрудился выяснить, что родная мать Галиндеса умерла. В три часа утра ты засыпаешь. В четыре ты просыпаешься и понимаешь, что Рикардо еще не вернулся. Он вернется только следующей ночью. Грустный и усталый, он хочет провести с тобой эту последнюю ночь; ты стараешься завести разговор о другом:

– Кто такой был Санчес Белья?

– Я смутно его помню. Такой важный толстый сеньор. Кажется, министр информации. Занудный тип. Так мне помнится. Но ты не очень доверяй моей памяти. Ты же знаешь, что я почти ничего не помню из тех времен, что тебя интересуют. Когда у тебя самолет?

– Рано.

– Я отпросился на первую половину дня, чтобы тебя проводить.

И он смотрит на чемодан, твой неизменный спутник все эти четыре года.

– Ты что, все увозишь?

– У меня немного вещей.

– Ты можешь оставить часть вещей здесь.

– Мне понадобится все.

В эту ночь Рикардо не просит твоей любви; он лежит, молча глядя в потолок, словно подводя итог этим шести месяцам.

– Я даже не знаю, на какой адрес тебе писать в Соединенные Штаты.

– Я оставлю тебе адрес моей сестры, но я не уверена, что из Санто-Доминго отправлюсь домой.

Наконец Рикардо засыпает, измученный своими невеселыми мыслями. Его тоска тебя раздражает, но не очень трогает: если бы все печали были такими, как у этого двадцатисемилетнего парня! Когда тебе кажется, что он крепко уснул, ты гладишь его по лицу, словно желая сохранить в пальцах память об этом прикосновении.

– Я вернусь, Рикардо, обязательно вернусь.

Но ты говоришь это лишь потому, что уверена – он тебя не слышит.

* * *

С террасы гостиничный сад казался островом около небольшой лагуны на территории, окруженной тщательно подстриженным газоном и невысокими пальмами. В лагуне был устроен небольшой водопад, искусственные скалы, искусственные пещеры и заводи, куда через специальные трубы подавалась под напором вода.