– Может быть, тогда я и был коммивояжером. В этом есть доля истины. Мне приходится много ездить.

– Я много раз была в этой квартире, но как-то не обращала на все это внимания: я же всегда заходила ненадолго. Я не хочу навязывать тебе своего общества, но мне нужно найти работу в Нью-Йорке. С Ричардом все кончено.

«Кто такой Ричард?» – думает он, но с участливым видом кивает, разглядывая женщину, слегка закрывшись стаканом виски, который поднес к лицу, чтобы скрыть внутреннее раздражение.

– У меня есть деньги, но на гостиницу не хватит. Если только в совсем дешевой.

– В районе университета есть вполне приличные гостиницы и относительно дешевые. Кроме того, у них то преимущество, что тараканы там помельче: их кормят хуже, чем в «Плазе» или «Уолдорфе».

– Если ты позволишь, я бы приняла ванну, чтобы расслабиться.

Он широким жестом показывает ей, что путь в ванную комнату открыт, и отмечает, что походка у нее упругая, несмотря на огромный зад. Кончики его пальцев еще помнили, каков этот зад на ощупь, какая там прохладная шероховатая кожа; они помнили и всегда влажное влагалище, в черных волосах, словно окруженный ресницами глаз циклопа. Мужчина закрывает глаза и пытается представить, какие преимущества таит в себе новая ситуация. Их нет. Нижняя часть его тела по-прежнему парализована, словно мозг категорически противится желанию. Он наливает себе еще «Олд Кроу» и еще. Вспоминая предыдущие встречи с Джудит, то, как он случайно переспал с ней в одной из командировок и как потом их отношения превратились в долгую связь, теперь уже почти забытую. Ключ? Кто ей открыл? В какую минуту алкогольного или сексуального опьянения он дал ей ключ от квартиры? Мужчина подходит к двери ванной и кричит:

– Консьерж тебе ничего не сказал?

– Его не было, а потом – мы с ним знакомы.

– Знакомы?

– Я останавливалась поболтать с ним, когда бывала здесь раньше.

– Ты разговаривала с консьержем? Мне это пока ни разу не удавалось, а я живу тут четыре года.

В ванной от движения ее ноги плещется вода. Он представляет белую ступню, приподнятую над пеной. Ведь она могла быть смуглой метиской, или почти белой, или совсем темнокожей, но откуда взялся этот сероватый оттенок? Как у больной негритянки. Хотя следует признать: тело у нее аппетитное, задница покачивается соблазнительно, а соски такие же большие, как и все остальное. Однако он решает, что не стоит еще раз убеждаться во всем этом, и возвращается в гостиную за бутылкой виски. Голова его разгорячена спиртным, дышит он уже прерывисто, в голове крутятся разные образы и мысли, а голос повинуется плохо, когда он приветствует появившуюся из ванной женщину, завернутую в белое полотенце; другое она, как тюрбан, намотала на мокрые волосы.

– Ты похожа на бедуина.

– А ты – на гиппопотама, который у себя дома – в гостях.

Непослушными губами он декламирует:

– Ну что я говорила? Ты настоящий поэт.

– Я мог им стать. И профессором мог стать.

– Что же тебе помешало?

– Какое-то время я им и был, но следовало выбирать: книги читать или жить полной жизнью.

Она распахивает обернутое вокруг тела полотенце – обнаженная в уже густеющих сумерках.

– Хочешь?

– Потом.

Она снова запахивает полотенце, идет к стойке, чтобы налить себе еще виски.

– Случилось то, что должно было случиться. Я много лет старалась обманывать себя и обманывать Ричарда – что есть, то есть, от правды не уйдешь. Кто это сказал, что в Америке что есть, то есть. Мы это проходили в начальной школе.

– Калвин Кулидж. Его лучшее высказывание.