Соединяя различные стилевые линии, писатель словно ткет разноцветный ковер, подобный тем удивительным пончо, которые ткет в «Сказании об Агапито Роблесе» слепая донья Аньяда. Эти пончо чаруют сперва своей орнаментальностью, потом оказывается, что на них изображены картины, имеющие смысл одновременно и магический и жгуче-злободневный, в них заключены и чары и необходимая для заговорщиков информация. Искусство Скорсы тоже одновременно и ворожба и плакат, колдовство и лозунг. Яркость этого искусства – фантасмагорическая и агитационно-призывная, громогласно, митингово апеллирующая к нашим эмоциям и нашему социальному сознанию. Художник верит в великую роль человеческой эмоциональности, в роль страстно переживаемых идей. Он не случайно называет свои романы балладами, приравнивая х к произведениям, которые должны исполняться публично, «на миру», перед широкой аудиторией, как исполнялся древними сказителями эпос, призванный поднять боевой дух дружинников. «Мы… – говорит Скорса, – живем благодаря символам и нуждаемся в необыкновенных существах, чтобы стать похожими на них». Он знает, насколько важно особое субъективное состояние – ведь нужно воистину фантастическое мужество и невероятная решимость, чтобы безоружными сразиться с жандармами, наемными бандами помещиков и армией.

Скорса – певец героической борьбы; индивидуальная и массовая героика предстает у него в разных гранях, являет свою мужественную привлекательность, достигает подлинного величия. Его романы посвящены прежде всего тому, чтобы запечатлеть память о жертвах героической борьбы, воздать должное ее участникам, утвердить мысль о ее конечном торжестве. Этим во многом выявляется неповторимость дарования Скорсы по сравнению с известнейшими латиноамериканскими мастерами прозы, его отличие от прославленного колумбийца Габриэля Гарсиа Маркеса и тоже перуанца Марио Варгаса Льосы.

Над героями Гарсиа Маркеса тяготеет проклятие обреченности; застой, заброшенность, распад проявляются в изображаемом им мире от «Палой листвы» до «Осени патриарха». Тщетно в романе «Сто лет одиночества» семья Буэндиа пытается избежать роковой своей участи – последний ее представитель Аурелиано читает в доме, окна и двери которого заколочены крестами, пергамент Мелькиадеса, предсказавший судьбу рода на сто лет вперед, дока «могучий смерч из пыли и мусора» не сметает с лица земля легендарное и печальное Макондо. Герои Марио Варгаса Льосы еще страшнее задыхаются в петле судьбы. Не в силах вырваться из ее тисков, они мучаются, мечутся и уходят в небытие, не оставив следа, как не оставляет следа просека, прорубленная ценой отчаянных усилий, но тотчас поглощенная сельвой. У Марио, говорит Скорса, «все персонажи побеждены еще до того, как начался роман. Но человек не терпит поражения заранее. Тот, кто борется, никогда не бывает побежденным». Нельзя забывать при этом, что Варгас Льоса, как и Гарсиа Маркес, изображая историю, лишенную своего притягательного атрибута – поступательного движения, приводит нас к мысли о необходимости коренных перемен. Но если в прозе. Марио Варгаса Льосы или мексиканца Хуана Рульфо мы видим мужество долготерпения и упорства, то у Скорсы проявляется мужество наступательное; вместо надрывной сумрачности мы находим здесь нередко просветленную приподнятость, когда вековая боль оборачивается окрыляющей отвагой.

Среди всех чудес – чудо отваги самое^- радостное; «жизнь, – говорит Скорса, – это акт мужества»: И прибавляет: «Мне кажется, что жить в цивилизации, где наиболее волнующее приключение – это выпить чашку чая с девушкой и сходить в кино, не имеет ни малейшего смысла».