Скуридин снял рацию, отодвинулся от убитого и принялся подстраивать частоты.

— Снимите! — показал Святой на голову, но никто из солдат не шелохнулся.

Командир сам выдернул шест. Отрубленная голова слетела с палки и глухо шлепнулась в песок.

— Похоронить надо! — неуверенно произнес Ковалев. — Лисы объедят.

— Некогда. — Святой обеими руками взял голову и положил рядом с туловищем. — Подберет милиция, передаст родным. Скуридин, что со связью?

— Батареи дохлые! — развел руками радист.

— Проверить поленился?

— По тревоге подняли, когда было проверять! — обиженно шмыгнул носом Скуридин.

Отделение Голубева было лучшим в первом взводе.

Рогожин лично подбирал парней, присматривался к ним, проверял на прочность. Опыт Афгана подсказывал Святому — уверенность в подчиненных удваивает и собственные силы. Жаль, «афганцы» разъехались. Кто домой, кто по госпиталям… А кто нашел успокоение под скромными стандартными гранитными плитами…

Обезглавленное тело спецназовцы присыпали землей.

Скуридин продолжал возиться с рацией. Он тщетно вызывал оперативный штаб, координирующий преследование:

— Роза, ответьте Пиону… Роза, я Пион…

Согнутая в дугу порывами ветра, антенна болталась, будто сломанная мачта парусника после бури.

— Нет связи, товарищ старший лейтенант! — Скуридин виновато смотрел воспаленными от попавшего песка глазами. — Может, ракетницей сигнал подадим? «Вертушки» тоже бандюг ищут.

— Продолжай вызывать! — приказал Святой. — Еще десять минут отдыхаем и вперед! Проверьте оружие, почистите. Можете перекусить…

— Около мертвяка? — Младший сержант Николай Серегин скорчил трагическую мину. — И по такой жаре! Я, если поем, сразу оперу «Риголетто» исполню…

— Тебе шалман посреди пустыни подавай, — подколол его Паша Черкасов.

— Желательно с пивком холодненьким, симпатюлечкой за соседним столиком и музоном отвальным! — продолжал упражняться в мазохизме Серегин. — Пенку с пивка сдуть, пригубить глоточек, посмаковать и рыбки кусочек пожевать… Он вытянул губы дудочкой, наглядно изображая процесс.

— У нас знатная рыба! — поддался общему расслаблению Ковалев. — Батяня засолит — пальчики оближешь. Сам председатель колхоза его сельди уважает! Когда сына женил, к нам прибежал рыбешки попросить!

— Деревня, глухомань! — переключился Серегин на северянина. Колхознички! Растят хрен да лебеду кормить сограждан, не поднявших целину.

— Зачем лебеду… Сама растет, — невозмутимо ответил Ковалев. — А хрен я очень уважаю. Особенно со студнем!

— Иван! Ты тормозом прикидываешься или по жизни такой приторможенный? упражнялся в остроумии младший сержант, сидя на безопасном расстоянии.

Физическая сила спокойного помора была во взводе хорошо известна. Земляк Ломоносова без труда двадцать раз подтягивался на перекладине, а уж крутить «солнышко» мог бесконечно.

— Я же архангельский. У нас «дергунчиков» не любят! — с достоинством, как и подобает истинному «моржееду», отозвался Ковалев.

Он снял рюкзак десантника, достал тряпочку, запакованную в маленький полиэтиленовый пакет, и принялся заботливо протирать затвор автомата.

— Серегин, подвязывай болботню! — сказал командир отделения, старший сержант Голубев. По нраву он походил на Ковалева: такой же рассудительный, скупой на слова.