Снег прекратился, проблеснуло холодное серебристо-розовое солнце. Габриель вышел на набережную Турнель, где уже расставляли и раскладывали товар букинисты. С замирающим сердцем он листал книги и журналы, переходя от одного прилавка к другому, кое-как объясняясь. Потом заходил в антикварные лавки на набережной, вновь возвращался к букинистам… И не заметил, как утренние сумерки сменились вечерними, вновь зажглись фонари. Поторговавшись, приобрёл изящный антикварный штопор и несколько книг, в том числе зачем-то путеводитель по Парижу времён Наполеона III, испано-французский разговорник конца XIX века, ранние стихи Гарсиа Лорки, книгу венецианского купца и дипломата Фоскарино, путешествовавшего по Московии в 1556 году, и изданный в Барселоне сборник графа Толстого (последние две книги отчасти потому, что подумал о миловидной сероглазой хозяйке отеля «Фландр» мадам Лакруа, вдове беженца-дворянина из России, ныне супруге какого-то ничтожного мсье).

Вспомнив, что уже почти сутки не ел и не пил, Маркес решил отужинать. Притом не наспех, как бывало в Италии, а обстоятельно, достойно этого дивного дня в Париже. Он углубился в улицу Сен-Жак, свернул направо на улицу Эколь, потом налево на бульвар Сен-Мишель, по касательной прошёл Люксембургский сад и вышел к небольшой площади с памятником, за спиной которого располагалось уютное с виду кафе «Клозери де Лила», показавшееся знакомым (deja vu в Париже посещает многих приезжих). И меню в мягком кожаном переплёте с золотым тиснением, которое принёс гарсон, хоть и было на французском, тоже показалось знакомым. И карта вин. Твердя то и дело «силь ву пле» («пожалуйста») и «жё вудрэ манже боку и бьен» («я бы хотел много и хорошо поесть») и тыкая пальцем, он заказал то, что понял, — по аналогии с родными испанскими и уже привычными итальянскими названиями блюд. Но получилось превосходно: салат из авокадо, папайи и пармской ветчины, густой луковый суп с сырными булочками, абрикосово-имбирные куриные ножки, фондю «Вальдостано», абрикосы в ванильном сиропе с мятными сливками, бутылочка вина «Пуйи-сюр-Луар»…

Маркес сидел у окна и, поглядывая на освещённый фонарём заснеженный памятник маршалу Нею, с наслаждением ел, пил и читал повесть «Хаджи-Мурат» Толстого. Примерно с тридцатой страницы он позабыл, где находится. Он был уже там, на войне на далёком Кавказе, о котором почти ничего не знал, разве что читал о геноциде армян, о том, что Сталин оттуда родом, и слышал в Варшаве от того странного старика, что просил сигарету, будто поляки пытались накануне другой, Второй мировой войны зачем-то разжечь на Кавказе сепаратизм.

Он видел звёзды над горами, похожие на те, что светят над Сьерра-Невада-де-Санта-Марта, а больше ничего не было общего, разве ещё вой, плач, хохот шакалов — койотов; он здоровался, как там принято: «Салям алейкум», скакал на белогривом коне, умывался ледяной водой из кумгана, засучив рукава бешмета, и точил кинжал, и слышал рыдания жён Шамиля и великосветский разговор на обеде у императора Николая I, пил водку, закусывая каким-то неведомым чёрным хлебом, и распевал «Ля илляха иль алла»… Дочитав, он с недоверием, будто был показан карточный фокус, стал её перелистывать. Казалось невероятным: как можно вместить столько всего в неполную сотню страниц? Его собственный роман «Дом» простирался к тому времени уже более чем на тысячу! Гарсон вернул Маркеса к реальности, положив на мраморный столик счёт.

Весь январь валил снег.