Изменить размер шрифта - +
И «значит» через слово. Если все вместе сложить…

– Обознался, товарищ Петров. Пантёлкина знать не знаю, а сам я Москвин…

Очкарик, радостно рассмеявшись, протянул худую ладошку, на стул кивнул:

– И ты, значит, обознался. Я такой же Петров, как и ты Пантёлкин. Служба у нас, значит, особая, фамилии меняем, как буржуи перчатки. Садись, садись, сейчас мы, значит, кофиечку…

Кофе и на этот раз оказался неплох, со всем же прочим ясности не было. Принесенные бумажки Петров даже смотреть не стал. Расписавшись на конверте, в ящик стола кинул и пальчиками в воздухе пошевелил. Мол, не за этой чепухой кликали.

Наконец кофе был выпит. Чашки легко ударили донцами о некрашеный стол.

– Зачем вызвали-то? – поинтересовался бывший старший уполномоченный.

– Не вызвали, товарищ, значит, Москвин, – очки радостно блеснули. – Не вызвали, а пригласили, причем в личной персональной форме. А ты не задумался, почему так? Почему, значит, не с конвоем?

Любитель кофе ждал ответа, но товарищ Москвин решил не подыгрывать и просто промолчал. Петров засопел, поерзал на стуле.

– Скучный ты сегодня, товарищ Пан… э-э-э-э… товарищ Москвин.

– Значит, – не стал спорить Леонид.

Петров, подумав, приоткрыл ящик. На стол упала бумажка о трех лиловых печатях.

– Значит… Ну тогда распишись – за секретность и неразглашение.

Вслед за бумажкой на столе появилась папка, не слишком толстая, но тоже с печатью, правда, всего одной, поверх белой наклейки.

– Читай. Торопить не стану, но учти, больше этих бумаг ты не увидишь, так что пользуйся возможностью. А я пока еще кофе заварю… Уже сообразил, чего это?

Леонид, открыв папку, пробежался взглядом по первым строчкам.

– Решение коллегии Госполитуправления при НКВД РСФСР по результатам операции «Фартовый»… Мне бы это перед расстрелом увидеть!

Петров хихикнул, но комментировать не стал.

Читать пришлось долго, сначала один раз, после и второй, от «шапки» с грозными грифами на первой странице до столь же грозных подписей под последней строчкой. От абзаца к абзацу, словно от одной питерской подворотни до следующей. Маузер «номер два» зажат в потной ладони, чужие пули жужжат над самым ухом, рикошетят от кирпичных стен, а впереди нет ничего, кроме страшной пропасти, виденной в кошмарных снах. «Тогу богу» – «пусто-пустынно», ни дна ни покрышки.

…Эх, яблочко, да все мерещится, а Фартового башка в спирте плещется!..

Безотказный Петров подливал кофе. Третью чашку Леонид допить не смог. Слишком горько.

– Признать крупной политической ошибкой… – наконец вздохнул он, откладывая папку в сторону. – Не удивили, это я и раньше знал, можно было и не расписываться! Хорошо хоть семье Варшулевича пенсию назначили, у него детей двое.

Встал, поискал глазами портфель, к двери повернулся.

– Да погоди ты, значит! – Петров был уже рядом, преграждая путь. – Ты чего, товарищ Москвин, читаешь плохо? Главное! Главное в чем? А в том, что… Как там это, значит? Непосредственных исполнителей признать, это самое, свободными от ответственности и восстановить в прежних должностях! Тебе же полная амнистия выходит!..

– …И орден матери комиссара Гаврикова отдадут, – не стал спорить Леонид. – А по чьей вине все покатилось? Этих самых «непосредственных»? Кто результаты требовал, запрещал операцию сворачивать? Кто ребят под пули подставил? Не отвечай, Петров, я и без тебя ответы знаю.

– А мы тебя сюда пригласили не для того, чтобы на вопросы, значит, отвечать, товарищ Москвин!

Петров стер ненужную улыбочка с лица, блеснул окулярами.

Быстрый переход