Мы все посмотрели на журнал.

— Псих, — сказал Ланс.

Из дальнего угла комнаты мне помахала Мэрилин. Я извинился перед ребятами и пошел разговаривать с Холлистером. Руку он пожимал совсем не так, как я ожидал. Мягко, не давя. Ладонь у Холлистера была сухая и теплая. И ногти наманикюренные.

— Мы как раз восхищались панно, — сказала Мэрилин.

— У вас хороший вкус.

— Это ведь центральный элемент композиции, правда, Итан?

Я кивнул:

— Рисунок номер один.

— Странный какой. Это что, младенцы, что ли?

— Похожи на херувимов, — сказал Холлистер.

— Интересно, что вы обратили на них внимание. Мы их так и зовем, «херувимы Виктора».

В центре композиции располагалась пятиконечная звезда скучного, нетипичного для Виктора коричневого цвета на пылающем фоне. Вокруг нее танцевали дети с крылышками. Их блаженные улыбки контрастировали со всеми остальными деталями карты, ее возбуждением и кровавой резней. Художник вообще был мастером деталей, однако ему было важно ничего не упустить при изображении центрального элемента, и техника тут использовалась почти чертежная.

— Они похожи на… не знаю… нечто среднее между Боттичелли и Салли Манн. Есть тут что-то от педофилии, а?

Я приподнял бровь.

Холлистер, щурясь, качнулся к панно:

— Удивительно, что оно так хорошо сохранилось.

— Это да.

— А вы видели его квартиру? — спросил финансист, показывая на развешанные по стенам фотографии жилища Крейка.

— Я туда первым пришел.

Мэрилин за спиной Холлистера хихикнула:

— Кевину хотелось бы побольше узнать о художнике.

— Я и сам больше ничего не знаю.

— Что вы скажете о нем в контексте других художников ар брют? — спросил Холлистер.

— Ну… — начал я, сердито глянув на Мэрилин, — я вообще не уверен, что его можно отнести к этому направлению. — Холлистер побледнел, и я быстро добавил: — В том смысле, что его в принципе трудно с кем-то сравнить. Впрочем, не исключено, что вы правы, относя Виктора к этому направлению, поскольку основная отличительная черта ар брют — это отсутствие художественного контекста.

Мэрилин за спиной у Холлистера потерла указательный палец о большой, показывая, что финансист готов раскошелиться.

Я вывалил на голову несчастного хрестоматийные истины о Жане Дюбюффе, ар брют и контркультурном движении.

— Обычно речь идет о творчестве заключенных, детей, душевнобольных, и я совсем не уверен, что Крейка можно отнести к какой-нибудь из этих категорий.

— По мне, так он ко всем трем относится, — заметила Мэрилин.

— Разве он был ребенком? — спросил Холлистер. — Я думал, он старый.

— Ну… нет… — ответил я, — то есть да. Нет, он не был ребенком.

— А сколько ему было?

— Мы не знаем точно.

— Я же не в буквальном смысле говорю, — вступила Мэрилин. — Просто посмотрите на его восприятие мира. У него совершенно детское восприятие. Танцующие ангелы, с ума сойти. Ну какой взрослый человек будет их писать? Нет, мы слишком серьезны для этого, и, по-моему, этот Крейк ужасно трогательный.

— Как-то это чересчур, — пробормотал Холлистер.

— Возможно, хотя большая часть полотна совсем другая. Страшная, кровавая. Именно поэтому я и заинтересовалась так Крейком — здесь сошлись две прямо противоположные эмоции.