Да, то, что они творят, это ни на что не похожая дикость, разнузданное святотатство, но в этом есть здравый смысл, этому существуют вполне разумные причины.

Все они употребляли слово «это», боясь назвать вещи своими именами.

Даже Бадди в неприступном уединении сокровенных раздумий не решался произнести настоящее слово, избегая его.

Иногда подобные вещи можно оправдать нуждой. Был такой случай после крушения «Медузы», и этот пример Бадди всегда держал наготове.

Если бы они голодали, это их в какой‑то мере извиняло бы, но в отсутствие острой нужды все объяснения выглядели запутанными и несостоятельными. Таким образом, рассуждая философски, можно было придти к выводу, что эта совместная трапеза повязала всю общину сложной круговой порукой, в основе которой лежало причащение убийством. Причастность достигалась через исполнение ритуала, мрачного и таинственного, как предательский поцелуй Иуды. То был символ приобщенности: неприкрытый ужас сливался с трагедией, и обед по случаю Дня Благодарения был, так сказать, двуедин, разом став и преступлением, и возмездием.

Таковы были теоретические рассуждения. Но в душе Бадди колыхался ужас, исходивший отовсюду. Не оставалось ничего, кроме ужаса и тошноты, сдавившей желудок. Очередной вставший поперек горла кусок он буквально смыл глотком пахнущей солодом выпивки.

Управившись со второй сосиской, Нейл начал рассказывать длинный скабрезный анекдот. Все, кроме Элис и Орвилла, уже слышали эту пакость год назад в такой же день. Засмеялся только Орвилл, и в результате вышло не лучше, а хуже.

– Где, черт побери, оленина? – орал Нейл, как будто это прямо вытекало из заключительной фразы его анекдота.

– Ты о чем? – спросил отец. Когда Андерсон бывал в подпитии, а сегодня он почти не отставал от Нейла, его развозило, он становился вялым и рассеянным. В юности он слыл слабаком, коли приходилось драться после седьмой‑восьмой кружки пива.

– Оленина, говорю, разрази вас гром! Я намедни застрелил оленя! У нас будет сегодня дичь или нет? Не День Благодарения, а черт знает что такое!

– Послушай, Нейл, – с упреком сказала Грета, – ты же прекрасно знаешь, что его засолили на зиму. Зимой мяса и так будет мало.

– Что он, один, что ли? Вааще, где все олени? Три года назад тут их было пруд пруди.

– Я тоже об этом раздумывал, – сказал Орвилл. Он опять изображал Дэвида Нивена, или даже слегка печального Джеймса Мэйсона. – Выживание – это вопрос экологии. Я бы так объяснил. Экология – это сочетание условий, при которых животные и растения сосуществуют. В этом деле главное – кто кого сожрет. Что до оленей, да и всего остального тоже, то, боюсь, они вымирают.

Кое‑кто за столом тихо, но вполне отчетливо вздохнул, стараясь подавить невольное согласие, которое при Андерсоне высказывать не стоило.

– Господь не оставит, – мрачно перебил Андерсон.

– Конечно, – продолжал Орвилл, – в основном нам придется уповать на Него, на природу надежды мало. Вы посмотрите, что стало с землей. Здесь была лесная почва, подзол. А теперь… – он зачерпнул пригоршню серой пыли. – Труха. Через пару лет без травы, без кустов, которые удерживают верхний слой, он весь выветрится дюйм за дюймом, его сдует в озеро, и все. Почва – это же живая материя, в ней полно всяких насекомых, черви разные и невесть кто еще, всякая всячина.

– Мотыль, – вставил Нейл.

– Вот именно – мотыль! – произнес Орвилл так, точно в нем было все дело. – Так вот, все эти создания копошатся в почве и питаются перегноем из растений и листьев или пожирают друг друга – в общем, живут как мы. Но вы ведь заметили, что Растения не сбрасывают листья. Так что там, где нет наших посевов, почва гибнет. Да что там, уже погибла. А в мертвой почве растения – наши растения – не вырастут.