Все чаще и чаще он задавался вопросом, кого оставить своим преемником. Вопрос очень серьезный: Андерсон был, наверное, последним предводителем в мире, почти царем, и уж вне всякого сомнения – патриархом.

В принципе, он чтил закон первородства, но задумывался о том, так ли уж значительна разница в три месяца и нельзя ли сделать снисхождение младшему сыну, решив вопрос о наследовании власти в его пользу. Он отказывался считать Нейла незаконнорожденным и, следовательно, должен был относиться к сыновьям одинаково, словно к близнецам.

В каждом из них было что‑то стоящее, но ни один не дотягивал до надлежащего уровня. Нейл – силен, работяга, не нытик, у него есть задатки вожака, но только задатки, настоящих данных ему едва ли хватит. Во‑первых, он туп, Андерсон – увы! – не мог этого не видеть. К тому же у него… ну, нервишки пошаливают. Отчего и почему, Андерсон не знал, но подозревал, что во многом тут повинна Грета. Он старался не вникать в этот вопрос, смотреть на вещи сквозь пальцы или как бы сквозь закопченное стекло, как советуют поступать при солнечном затмении. Он хотел, по возможности, не знать правды.

С другой стороны, хотя у Бадди много таких качеств, которых не хватает его сводному брату, на него нельзя положиться. Он доказал это, уехав в Миннеаполис наперекор отцовской воле, невзирая на его резкое несогласие. Он окончательно подтвердил это в День Благодарения. Когда Андерсон застал сына, как он полагал, на месте преступления, ему со всей очевидностью стало ясно, что Бадди не быть наследником и не занимать его, Андерсона, высокого положения.

С возрастом, где‑то между юностью и зрелыми годами, у Андерсона развился какой‑то необъяснимый страх перед адюльтером. Он почему‑то забыл, что когда‑то сам впал в этот грех и от такого союза родился один из его детей. Фактически он в открытую отрицал это и сам верил в это свое отрицание.

Долгое время казалось, что его место вообще некому занять. А значит, он один должен тащить все на себе. Всякий раз, как его сыновья обнаруживали свою слабость, Андерсон чувствовал прилив сил, а его целеустремленность и решительность крепли. Втайне, в глубине души, он расцветал от их неудач.

Потом на сцену выступил Джереми Орвилл. В августе, движимый смутными побуждениями, теперь казалось, что по вдохновению свыше, он оставил парня в живых. Сегодня он трепетал под его взглядом так же, как, наверное, некогда трепетал Саул, впервые осознав, что юный Давид вытеснит и его, и сына его, Ионафана. Андерсон предпринимал отчаянные попытки отрешиться от этой мысли и в то же время – примириться с личностью столь очевидного наследника. (Он постоянно боялся, что ему, как и тому, древнему царю, придется вступить в схватку с помазанником Божьим, и проклинал себя за это. Да, вера в предопределение, безусловно, имеет свои слабые стороны.) Так же, как по капле он смирял волю перед неприятной необходимостью (ибо он не любил Орвилла, хотя и уважал его), так же, по капле, уходили и таяли его силы и укрощался его решительный нрав. Сам того не подозревая, Орвилл убивал его.

Наступила ночь. То есть попросту они в очередной раз вернулись из похода, уставшие до изнеможения. Поскольку Андерсон решал, что считать изнеможением, то всем было абсолютно ясно, что старик окончательно выдохся: как ночи после весеннего равноденствия, так каждая следующая вылазка становилась короче предыдущей.

Старик поскреб свой плешивый череп и принялся проклинать… что‑то, чего никак не мог припомнить, да так и заснул, забыв пересчитать собравшихся. За него подсчеты произвели Орвилл, Бадди и Нейл, каждый сам по себе. Орвилл и Бадди остановились на двадцати четырех. У Нейла каким‑то образом вышло двадцать шесть.

– Так не может быть, – заметил Бадди. Но Нейл стоял на своем, как кремень: двадцать шесть, и все тут.

– Небось, думали, я считать не умею? Шиш вам.