Пить!.. Кажется, во всем его теле, в каждой его несчастной клеточке не осталось воды, ни единой капли, и все тело состоит из трущихся между собой костей. Ох, как тяжело переставлять ноги, каждая из которых весит по тонне… Сейчас бы лужу грязной воды — он жадно выхлебал бы ее, припав к земле, как мучимая жаждой скотина.

«В этом лесу не больше чистой воды, чем слез в глазах ростовщика, — прошептал чей-то голос. — Ты никогда не найдешь ее здесь, глупый маленький Гензель. Но ты посмотри, сколько здесь плодов!.. Они на земле, они на деревьях, они свисают вниз, и каждый из них трещит от переполняющей его влаги. Они готовы лопнуть соком прямо у тебя в руках. Они доступны, стоит просто протянуть руку… Ты ведь не будешь есть много, немощный маленький Гензель, верно? Ты ведь съешь всего один или два, так, чтоб Гретель не заметила и не волновалась. У тебя сразу прибавится сил, и ты доведешь ее до безопасного места. Ты ведь обещал отцу, что будешь заботиться о своей сестрице? Так как же ты будешь заботиться, если свалишься прямо тут?..»

Это было правдой. Одна она долго здесь не протянет. Он должен ее охранять, а для этого… Рука сама ухватила очередной плод, словно в издевке спускавшийся с ветки на уровне его лица. Большой, с кулак размером, распухший, как насосавшийся крови комар, и сам красный, как кровь, — этакий здоровенный помидор. Но Гензель отчего-то решил, что внутри он должен быть сладким, как сок, который пьют альвы в своем сказочном небесном королевстве. Пальцы, еще минуту назад беспомощные, как издыхающие пиявки, впились в плод так, что чуть не раздавили. Прижать к губам, прокусить податливую шкурку и…

— Грет… Гретель, — проскрипели сухие веревки его голосовых связок, пилящие друг друга. — Глянь… Ну смотри, какое оно… Я кусочек…

Но Гретель, едва увидела соблазнительно покачивающийся плод, вскрикнула, как при виде ядовитой змеи:

— Не вздумай, братец! — и вновь ухватила его за руку. — Там порча генетическая, понимаешь? Съешь и все, прощай навсегда. Нельзя нам их есть, никак нельзя. Потерпи еще немножко, а? Найдем ручеек чистый, там и попьем… Потерпи чуток!

Ей легко говорить. Всего одиннадцать процентов порченого фенотипа. Она не понимает, что такое нечеловеческая жажда, которая давит мысли и потрошит тело. Ее слизистые оболочки наверняка не превратились в жесткую хитиновую корку, как у него. А глаза не ссыхаются в глазницах, теряя драгоценную влагу…

Гретель указала на что-то пальцем:

— Смотри, какие тут листья. Вон там, видишь?

Гензель едва мог разглядеть собственную руку в окутавшем его грязно-сером тумане, но все-таки послушно задрал голову. Гретель показывала ему, предусмотрительно не касаясь пальцем, обычный листок. Лист как лист… Только через несколько секунд до затуманенного сознания Гензеля дошло, что лист этот, как и его соседи, здорово отличается от обычных здешних листов. Он был сморщенным, с уродливыми язвами по всей поверхности, словно искалечен одновременно множеством болезней. Но он хоть отчасти напоминал обычный лист, а не те клочья гнилого мяса, что свисали с ветвей в Железном лесу.

— Деревья здесь чище, — объяснила Гретель терпеливо. — Порчи в них меньше. Это значит, что где-то здесь может быть чистая вода. Чистое тянется к чистому, так в природе устроено.

Гензель что-то неразборчиво пробормотал, сам не понимая что. Как вода может быть не чистой?.. Даже та вода, в которой мыл копыта последний мул Шлараффенланда, сейчас показалась бы ему кристально-чистой и упоительно вкусной. Гретель просто вбила себе в голову эти генетические словечки, вот и пугает… Гензель твердо решил, что следующий плод, который ему попадется, он съест.