Карраб Варрава склонился над ним так, что кольца черной бороды непременно защекотали бы Гензелю шею, если бы его тело не потеряло окончательно чувствительности. Директор театра улыбался широко и искренне, в своей манере.

— Так что, полагаю, милый Гензель, наш с тобою договор выполнен и закрыт. Без возможности дальнейшего продления. Но все равно я благодарен тебе. С тобой всегда было приятно иметь дело. Как жаль, что зрители моего театра не увидят твоей улыбки…

Карраб Варрава дернул за шелковый шнур.

— Мистер Дэйрман, наш гость уже появился?

— Сын Карла? Минуту назад, господин Варрава. Пригласить его в кабинет?

— Да, пригласите, мистер Дэйрман. Я обещал ему пару гостинцев, пришло время их забрать.

Гензель из последних сил повернул голову, чтобы разглядеть дверь кабинета, хоть в этом и не было никакого смысла. Его сознание медленно гасло, подобное вертящемуся на поверхности пруда цветочному лепестку. Еще секунда, и он начнет тонуть.

Пол вдруг стал ритмично сотрясаться. Удивительно, как он почувствовал это своим полумертвым телом, да еще и сквозь ковер. Что-то большое шагало в его сторону. Настолько большое, что емкость с пиявками звенела не переставая, а на поверхности воды появились буруны. Что-то большое и, понял Гензель с затихающим ужасом, разумное. Что-то, что шло за ним. И что резко отворило дверь кабинета, так что хрустнули сорванные со своих мест бронзовые петли. И тогда что-то удовлетворенно заворчало, замерев на пороге. Гензель попытался сместить голову еще на полпальца. И увидел.

Удивительным было, как это существо сумело протиснуться в дверной проем: в нем было не меньше трех с половиной метров. И оно было столь тучно и огромно, что даже господин директор театра по сравнению с ним мог бы показаться лишь упитанным карапузом. Не человек, а наполненный колышущимся жиром бурдюк, но чьей-то странной прихоти облаченный в неимоверно грязный и потасканный комбинезон. На бурдюк этот была нахлобучена голова, сама по себе не меньше того чана, где мистер Дэйрман разводил своих пиявок. Поросшая грязно-ржавым рыжим волосом, с отвисающими жирными складками многочисленных подбородков, с маленькими глазками, спрятавшимися в сальной коже, она бессмысленно шевелила челюстью и поглядывала на распростертые тела.

— Приветствую вас, сын Карла! — Варрава расщедрился на самую доброжелательную свою улыбку. — Как долетели? Все в порядке?

Огромный толстяк склонил голову и что-то пробормотал, с его пухлых губ звуки летели вперемешку со слюной. Взгляд его был мутен, как захватанное пальцами оконное стекло, почти потерявшее прозрачность. Мутен, тягуч и тяжел.

Гензель чувствовал, что теряет сознание. Подобно крохотному шарику на наклонной плоскости, он соскальзывал, не в силах ни за что зацепиться. И взгляд его выхватывал из темнеющей на глазах картины отдельные, не связанные между собой детали. Исполинское брюхо рыжего толстяка. Гудящие лопасти пропеллера, виднеющиеся из-за его спины и сбрасывающие обороты.

«Лопасти, — сознание отстучало это словно телеграфным ключом — на телеграмме, лишенной получателя. — Пропеллер в спине. Толстяк. Сын Карла. Неужели он летает?»

— Вот ваши, — директор театра любезно указал толстяку, сыну Карла, на лежащие тела. — Честно говоря, вы немного припозднились. Мне пришлось развлекать эту парочку беседами. Неаккуратно с вашей стороны, сын Карла.

Гензель думал, что толстяк опять исторгнет из себя мешанину звуков и слюны, но тот вдруг неожиданно четко произнес немного гнусавым и низким голосом:

— Сохраняйте спокойствие. Дело обыденное.

Он подхватил безвольное тело Гретель так, точно оно весило не больше носового платка, и закинул на свое плечо, прямо на измазанный смазкой и жиром комбинезон.