— Ладно уж, — буркнул он неохотно, взъерошивая волосы. — Мы с тобой друг друга стоим. Ты соорудила это деревянное чудовище, а я проявил глупость, пытаясь его поймать. Как ни крути, все одно. Ключ у Варравы, а мы с тобой скоро превратимся в варенье.

— Я не хочу быть вареньем, — вдруг сказала Гретель. — Не люблю сладкого.

— Ты, помнится, и головастиком не хотела быть… А сейчас это уже кажется мне недурным выбором. Чертово полено!

Гретель сидела в углу клетки, набросив на плечи камзол Гензеля: ее собственное платье практически не защищало от холода, царящего в обиталище сына Карла. Холод донимал их в течение нескольких дней — никаких отопительных приборов в убежище сына Карла не имелось. Гензель, невесело усмехаясь, видел в этом своеобразную логику. Продукты лучше держать в прохладном месте.

Со временем выяснилось, что холод и перспектива превратиться в несколько литров густой алой жижи — не единственные неудобства у гостей сына Карла. Голод и жажда также давали о себе знать.

С жаждой дело обстояло немногим лучше — сквозь прорехи в рифленой крыше в клетки просачивалась вода, собиравшаяся в углублении на полу. Ее было мало, выходило лишь несколько глотков в день, но Гензель заботливо собирал куском ткани все до капли. Почти всю воду он отдавал Гретель. Геноведьма, приходя на короткое время в себя, пила жадно, не замечая того, что себе Гензель почти ничего не оставляет. А может, замечая, но молчаливо соглашаясь с этим.

Но от голода спасения не было. И уже через три дня он превратился из досадливого обстоятельства в сущую пытку. Сын Карла не кормил своих гостей. Быть может, в его пустую голову попросту не приходила мысль, что им нужна пища. С его точки зрения, они были лишь сырьем для варенья, скоропортящимся продуктом.

Под конец четвертого дня Гензель готов был заплатить золотой монетой за черствую корку хлеба, но поблизости не оказалось никого, кто пошел бы на эту сделку.

— Все-таки достаток развращает, — пробормотал Гензель, пытаясь ногтем содрать с прутьев решетки мох и определить, годится ли он в пищу. — Когда-то, когда у нас не было и крыши над головой, мы могли голодать по неделе кряду, помнишь?

Гретель кивнула. Всегда молчаливая, в последние дни она практически не открывала рта. То ли экономила таким образом силы, то ли ее рассудок, подчиненный неизменной логике, попросту сделал вывод о том, что его дальнейшее участие не обязательно в столь безнадежной ситуации. Гензель и сам охотно впал бы в спасительный транс, но знал, что это бесполезно — в подобных условиях его тело, напротив, сосредотачивалось и требовало деятельности.

Акула, если ее заточить в прочную клетку, не впадает в апатию. Она будет рыскать вдоль решетки, дожидаясь удачного момента. Момента, когда можно будет сомкнуть челюсти, вырвав кусок сладкого, еще живого мяса…

— Удивительно, — Гензель улыбнулся воспоминаниям, — как мало нам требовалось когда-то для счастья. Только чтобы с неба не лил дождь, чтобы можно было спать прямо на земле, закутавшись в плащ… Изредка нам удавалось переночевать на сеновале, и мы считали это за величайшую удачу, помнишь?

Гретель молчала в своем углу. Ее голова лежала на согнутых коленях, волосы, когда-то уложенные в вечернюю прическу, торчали беспорядочными прядями во все стороны, напоминая диковинный цветок.

— Зачастую нас и в города-то не пускали — кому нужны нищие квартероны? И мы никогда не задерживались на одном месте больше недели. Нас точно гнало куда-то невидимым ветром, который мог переменить направление в любой момент и задуть с любой стороны света. Туле, Фрисланд, Руритания, Офир, Пацифида, снова Фрисланд, Сильдавия, Лаленбург… Помнишь, Гретель? А еще нам никогда не платили золотом.