— Он любил тебя, ты, рассохшийся чурбан!

Бруттино улыбнулся, обнажив свои темные неровные зубы, похожие на тупые деревянные шипы.

— Любовь. Конечно. Для вас, людей, любовь — это что-то осязаемое, зримое, существующее. Хотя вы давно должны были понять, что любовь ваша — всего лишь выжимка гормонов, впрыснутая в кровеносную систему. Простая и бесхитростная химическая реакция. Едва ли тебе известно все о любви папаши Арло. О той любви, что доставалась его деревянному сыну, а не о той, что вы знаете с его слов. Могу лишь сказать, что у нее было много форм. Некоторые из них были оскорбительными, некоторые неудобными, а некоторые, если бы я обладал нервной системой, можно было назвать весьма… нелицеприятными. Впрочем, как может деревянная кукла судить о такой вещи, как человеческая любовь? Слишком загадочна для деревянного чурбана, слишком сложна. Ведь так?

— Я не тот человек, которому стоит рассказывать о плохом детстве.

— Рассказать тебе, какие опыты ставил надо мной папаша Арло? Знаешь, у него была богатая для старика фантазия. Между прочим, не все его опыты можно было отнести к геномагии. — Деревянная кукла едко усмехнулась. — Отнюдь не все. Но я терпел. Семь лет, Гензель. Семь лет. Это очень большой срок даже для того, кто не чувствует боли. Но все должно было измениться. И все изменилось.

Синяя Мальва, все еще очаровательно надув губы, вернулась к своему месту. Слушая Бруттино, она стала заплетать ленту в косу, время от времени бросая на Гензеля взгляд, и от каждого такого взгляда его пронзало молнией через колени и живот, то ли мягкой, как тополиный пух, то ли острой, как зубья цепной пилы.

— Мне плевать, даже если старый болван выстругивал из тебя зубочистки, — резко сказал Гензель, стараясь дышать ровно и размеренно, глядя только на Бруттино. — Это ваше частное дело. Но вот нарисованный камин…

Бруттино улыбнулся на человеческий манер, отчего его деревянное лицо стало выглядеть еще неестественнее.

— Мое наследство. Не переживай, я распоряжусь им мудро. Я знаю цену хорошим генозельям, особенно такой коллекции. Это ведь не просто жуткие бактерии, разносчики нейрогриппа. Это настоящие произведения искусства.

— Что ты с ними сделаешь?

— У меня есть обширные планы, Гензель, касательно этих стеклянных малышек. Ты ведь представляешь, сколько они могут сейчас стоить? Изысканные, уникальные генетические зелья, каждое со своим неповторимым эффектом, выращенные в незапамятные времена геномагами прошлых поколений…

— Золото?

— Тонны золота. Эти зелья всегда найдется кому продать. Ушлым дельцам, геномастерам-самоучкам, завистливым аристократам, неудавшимся революционерам, старым генералам и просто психопатам. Это ведь прорва золота, а цену золоту знает даже последнее дерево. Думаю обзавестись графским титулом, построить замок, завести карету и слуг-квартеронов в ливреях… Все деревья в лесу будут мне завидовать. А на гербе у меня будет, наверно, дубовый лист… Не слишком откровенно, как ты думаешь? Может, лучше что-то нейтральное?..

Он смеялся, хотя его скрипучий голос оставался предельно серьезным. Дерево насмехалось над человеком, разглядывая его своими невыразительными, цвета загустевшей древесной крови, глазами. Ствол мушкета, направленный прямо в деревянное лицо, ничуть его не смущал.

— Ты хочешь не этого, — только и сказал Гензель.

— Что ж, допустим, — неожиданно легко согласился Бруттино. От его скрипучего голоса Гензеля уже начало мутить. — Возможно, это лишь моя фантазия.