— Эволюция в миниатюре… — пробормотала геноведьма, явно ни к кому не обращаясь. — Люди пожирают друг друга так же яростно, как одноклеточные твари в пробирке. Надо полагать, случилась ничья?

Она задумчиво крутила в тонких пальцах начисто объеденную кость, зачем-то разглядывая ее под разными ракурсами, как занятную деталь сложной головоломки.

— Перебили друг друга, — подтвердил Гензель. — Всех чистокровных господ в округе вырезали, словно мор прошел. Нынче в городе тригинтадуонов едва ли полдесятка наберется, а раньше, говорят, счет на сотни шел. И, значит, те, кто выжил, не торопились за золоченый стул воевать, и так уже потрепанные были, как собаки после уличной драки. Ну и порешили, что лучше пусть королевством механическая душа управляет. Мачеха то есть. Говорят, где-то у нее есть настоящее тело — из чистого золота, а внутри него шестеренки крутятся, все из алмазов и драгоценных камней…

Геноведьма небрежно откинула кость, та звякнула по тарелке. От этого звука Гензель отчего-то едва не вскочил из-за стола.

— Они назвали компьютер Мачехой? Какое странное название.

— Ну, не сразу, — смутился отчего-то Гензель, хотя ровным счетом никаких поводов для смущения не было. — Поначалу его звали Мать. Мол, печется обо всех жителях Шлараффенланда, кормит их, согревает, оделяет жизненными благами… Поначалу, говорят, так и было. Мать считала всех жителей города равными и даже на чистоту крови не смотрела. Каждому полагалось равное количество калорий, и гордые тригинтадуоны лопали ту же белковую похлебку, что и последние мулы. Мать открыла больницы, где лечили запущенные генетические хвори, а детей запретила приставлять к тяжелой работе. В общем, все ее славили как мать родную. Правда, это еще давно, до моего отца было. Я такой Матери не помню, и отец тоже не помнил. При его жизни ее уже Мачехой кликали.

Геноведьма понимающе усмехнулась.

— Могу предположить, что у вашей механической души испортился характер?

— И так тоже говорят. На улицах по-разному судачат… Одни считают, это какой-то сбой у нее во внутренностях, мол, драгоценные шестерни за много лет повытерлись и соскакивают друг с друга. Но это дураки так считают. Другие говорят, просто ресурсы города истощились, а генетические болезни участились. И Мачеха вроде как перешла на другую программу. Чтобы экономить посильнее и ресурсов получать больше. А еще говорят, что это все чистокровные сеньоры устроили. Вроде как обработали ее по-хитрому, и теперь она только их и слушает…

— Ясно. Только вы двое тут при чем?

— Мачеха любит детей, — глухо сказал Гензель. Он не хотел понижать голоса, но тот сам отчего-то зазвучал так, словно что-то пережало голосовые связки. — Это всем на улицах известно. В Шлараффенланде ребятня часто пропадает, причем не грязные, вроде мулов, а такие, как мы. Болтают, что слуги Мачехи отправляют таких в лаборатории, где их кромсают ножами, и самые вкусные куски отдают ей.

Но если ваша Мачеха — компьютер, к чему ей детская плоть?

— Не ей. Прочим. Чистокровные сеньоры из детской требухи делают себе генетические лекарства, притирания и декокты. И отдельные куски, случается, себе перешивают. Ну и прочее там болтают… Мол, кое-кто не прочь детского мяса съесть, вроде как полезно оно при генетических проклятиях и порче…

— Допустим, не врут, — заметила геноведьма, и от ее взгляда у него вновь похолодело внутри, будто все его органы переложили аккуратно тонкими ледяными пластами.