– Возблагодарим аллаха! – крикнул хан. – Я заставлю князя Дмитрия…

Мамай не успел договорить. Один из его нукеров вдруг протянул руку с зажатой в ней камчой в сторону Куликова поля. Губы его дрожали.

Мамай резко обернулся. То, что он увидел, помутило его разум, а глаза закрыл черный туман. Когда же зрение вернулось к нему, Мамай увидел, как от Зеленой дубравы, разворачиваясь на ходу и полумесяцем охватывая его конницу, мчалась русская конница.

Удар был столь неожиданным и мощным, что золотоордынцы не выдержали его. Отряд, еще недавно теснивший русские полки, распался на две части. Одна из них, даже не вступая в битву, повернула коней к Непрядве, ища спасение и находя вместо этого свою гибель в быстрых водах реки. Другая, почти не оказывая сопротивления, помчалась в сторону Красного холма, сминая на пути генуэзскую пехоту.

Безумными, расширившимися от страха глазами смотрел теперь Мамай на происходящее. Случилось то, чего он так боялся. Бегство золотоордынской конницы словно дало новые силы русским, и уже не только на левом крыле, но и по центру, и справа московские полки повернули ордынцев вспять. Всадники в лисьих малахаях, спасая свои жизни, прорубались саблями сквозь бегущую генуэзскую пехоту. Свои убивали своих.

Выдержка изменила Мамаю. Задыхаясь, с перекошенным ртом, он кричал, требовал ответа от своих приближенных: откуда взялось у русских свежее войско, почему никто не предупредил его о том, что князь Дмитрий спрятал в лесу десять тысяч всадников?

Московские полки гнали ордынцев по всему Куликову полю. На вершине Красного холма уже отчетливее слышался звон железа, стоны раненых и крики затаптываемых конями, мольбы о помощи.

И уже не желание победить, а хотя бы спастись, сохранить свою жизнь овладело Мамаем.

Он ударил изо всей силы камчой коня и помчался прочь с поля битвы, бросив на произвол судьбы свои тумены.

…«И побежали полки татарские, а русские полки за ними погнались, били и секли. Побежал Мамай с князьями своими в малой дружине. И гнали их до реки Мечи, а конные полки гнались до станов их и захватили имения и богатства много», – напишет потом русский летописец.

И весь срок жизни, который даст ему судьба, будет Мамай возвращаться мыслями к Куликовой битве, искать ответа: почему удача отвернула от него свое лицо?

Бродя по сумеречным комнатам своего дворца в Кафе, со страхом прислушиваясь к шагам охраняющих его туленгитом, он будет вспоминать битву и из увиденного им самим, и из услышанного от лазутчика булгарского купца сложится яркая и зримая картина всего, что произошло…

Нет, не отчаяние двигало великим московским князем Дмитрием, когда решился он выступить против Орды, не легкомысленная уверенность, что победить Мамая будет легко. Все продумал русский князь, до всего дошел мыслью. Оттого и поле для битвы выбрал такое, что нельзя было отступить в случае поражения. И засадный полк создал князь не случайно. Знал он, что сеча будет лютой, потому что золотоордынским воинам не откажешь в храбрости. Хорошо, когда сила равна силе, но у князя было намного меньше воинов, и потому призвал он на помощь воинскую хитрость. И момент выбрал удачный, терпеливо удерживаясь от соблазна, чтобы раньше времени не раскрыть засадный полк. И людей во главе его поставил опытных, мудрых: серпуховского князя Владимира Андреевича и князя Дмитрия Михайловича Боброка-Волынца.

Долгие часы ждали они, оставаясь глухими к мольбам воинов выйти и помочь сражающимся и гибнущим собратьям. Зато когда пришел урочный час, когда едва видное в облаке пыли солнце перешло на вторую половину дня, крикнул князь Боброк:

– Час прииде и время приближеся! Дерзайте, братья и други!

Вспоминая, как вырвалась из леса русская конница, как прямо из рук ушла победа, в которую он уже успел поверить, Мамай скрипел зубами от бессильной ярости.