Когда он запрягал лошадь, мне даже стало немного совестно – вот так открыто использовать больного, по сути, человека. С другой стороны, мое появление подарило ему массу положительных эмоций, он снова вспомнил близких, порадовался. А когда мы расстанемся, так же быстро об этом забудет и вряд ли когда-нибудь узнает, что я в его жизни вообще появлялся.

Успокоив таким образом свою совесть, я дождался, пока дед закончит возиться с упряжью, и запрыгнул в телегу.

Следующие полдня прошли в дороге, и я порядком утомился, раз за разом напоминая забывчивому старику, кто я, откуда и почему нам обязательно надо поехать в Кринки. Он в общем-то оказался хорошим человеком, добрым, по-своему заботливым, только на головку немного того. Поэтому при желании вынести его было можно. Однако после полудня, когда ехать осталось всего ничего, я от него окончательно устал, поэтому забрался в телегу, накрылся валяющейся там рогожей и сделал вид, что уснул, незаметно посматривая за тем, чтобы мы не сбились с дороги.

Старик воспринял это как должное. В смысле замолчал. Но с пути не сбился. Назад не повернул. А в какой-то момент даже подстегнул свою рогатую лошаденку, поэтому в деревню мы прибыли даже с небольшим опережением графика.

Когда же Эмма сообщила, что мы почти на месте, я, уже прикидывая, что и кому буду говорить в деревне, перебрался поближе к деду. И вот тут-то меня поджидала очередная подлянка, потому что на этот раз старик, на помощь которого я, если честно, очень рассчитывал, почему-то наотрез отказался мне верить и вдруг без предупреждения замахнулся кнутом.

– Да какой ты мне внук?! – гаркнул он, и на его глаза навернулись злые слезы. – Мой Маришек уже пять лет как умер! Понял, выкормыш дайна?!  С телеги он упал! Зашибся насмерть! А ты, нелюдь поганый… А ну пошел вон отсюда, пока я тебе башку не разбил! Ишь чего удумал – внуком моим прикинуться! Да я ж тебя сейчас…

Не дожидаясь, пока меня огреют по хребту, я, проклиная свое невезение, кубарем скатился с телеги и со всех ног кинулся в лес, слыша по пути проклятия и собирая на свою голову все возможные кары. Старик был в бешенстве. Орал мне вслед чуть ли не матом. Грозил убить. Обещал оторвать все, что возможно. Клялся со свету сжить за обман.

И что на него, спрашивается, нашло? С утра же все было в порядке, обнимал, слезно умолял приезжать почаще, а после обеда на тебе! Не признал, хотя я вроде не сделал ничего крамольного.

Впрочем, буйствовал он недолго. Покричав и погрозив мне вслед кулаком, сердитый дед в какой-то момент осекся и удивленно огляделся, словно не понимая, что он делает посреди пустой дороги, да еще и с кнутом в руке. Я видел из кустов, как он топтался вокруг телеги, чесал затылок, что-то бормотал, словно пытаясь вспомнить, куда и зачем ехал. А потом вдруг плюнул на все, махнул рукой, забрался на козлы и преспокойно поехал прочь, по-прежнему держа курс в сторону Кринок.

Дождавшись, когда он скроется из виду, я вздохнул и выбрался на дорогу.

Ну вот и что теперь прикажете делать?

С другой стороны, раз уж дед такой склеротик, то при новой встрече он, скорее всего, меня не узнает. Поэтому я постоял, подумал, подождал с полрэйна, чтобы дедок наверняка обо всем забыл, а затем двинулся следом за ним, искренне надеясь, что в деревне смогу найти подходящий транспорт и успею добраться до школы вовремя.

* * *

У входа в Кринки меня поджидал сюрприз: здоровенный лохматый пес, разлегшийся прямо возле вросших в землю, настежь открытых ворот, который при виде меня встрепенулся и недвусмысленно оскалил зубы.

Я, едва выйдя из кустов на дорогу, замер.

Собака была крупной. Мне в моем нынешнем теле головой спокойно до макушки достанет. Мощное бочкообразное тело, сильные лапы, густая черная шерсть… Пасть у нее оказалась здоровенной, моя лохматая бестолковка точно туда поместится, а клыки – вообще мрак.