|
Кто знает, что могло прийти на ум Доику. В прошлом наемник, тот умел ловко обращаться с оружием. Вдруг в его гнилой уродливой голове родилась бы нелепая мыслишка: ударить Исава ножом в живот, вспарывая внутренности, превратив важного советника в обычный воющий комок плоти, катающийся в густой уличной пыли. А потом украсть оставшиеся деньги и оттащить залитое кровью тело, старательно ловящее собственные кишки, в царский дворец и сдать с рук на руки дворцовой страже в ожидании благодарностей от молодого Царя. Это было бы умно. На месте нищего сам Исав, наверное, именно так бы и поступил. Но, хвала Господу, он не на его месте. И теперь должен подумать о сохранении не только собственной жизни, но и богатств. Однако этим можно заняться и завтра. Пока же ему надлежит быть во дворце. Возможно, удастся выяснить, кто же тот странный человек, которого так ждет Царь Аннон. Это должно быть крайне важно, и не только для Аннона, но и для Дэефета. Исав зашагал обратно ко дворцу, размышляя о случившемся. То, что он сделал, казалось самым правильным и разумным в подобной ситуации. Аннон заплатил бы нищему не скупясь даже за одно только предупреждение. Он ненавидел предателей, считая предательство и ложь самыми страшными грехами. Непонятно только почему…»
20 часов 17 минут Саша проснулся от накатившего вдруг грохота и неприятного воя тормозов. Поезд остановился слишком неожиданно, и он, сонный, ничего не понимающий, ударился головой о поручень. Еще висел в вагонной духоте густой запах благовоний, еще слышалось потрескивание уличных факелов и далекая перекличка ночной стражи, но уже сквозь вязкую темноту восточной ночи прорезался яркий электрический свет и залил острой тугой болью глаза, выжимая слезы, нахлынула воцарившаяся в вагоне тишина, нарушенная чьей-то недовольной репликой: — Ну, приехали, блин. Стоящий на сиденье «кейс» упал, пребольно ударив его по ноге. Оказывается, он уснул, причем сидя. Впрочем, последнее неудивительно. Он проспал четверть часа, и Царь Аммонитянский Аннон, и первый советник Исав, и бывший наемник, а ныне нищий проныра Доик, были всего лишь невероятно красочным сном? «Да, — подумал Саша. — Наверное. Сон. На библейские темы. Странно ли, после живописного рассказа о Лоте и его сверхъестественном спасителе. И после чтива. Как говоривает сосед дядя Миша: „В кассу пошло“. А спать хотелось — нет сил. Глаза закрывались сами собой. Вот тебе и ранняя побудка. Саша вновь раскрыл фолиант на титуле, где крупным черным шрифтом было выведено: „Благовѣствованiе“. Без фамилии автора, зато с длинной подписью внизу: „Москва. Типографiя А. И. Снегиревой. Остоженка, Савеловскiй переулокъ, собств. домъ. 1887“. Может быть, в конце?» Он перевернул книгу, перебросил полтысячи листов. Нет, никаких данных в конце тоже не было. Но на последней странице Саша с громадным изумлением прочел: «Я знаю, они ждут меня. Каждый раз это происходит почти одинаково. Они похожи на птенцов, вылупляющихся из яйца. Скорлупа трескается, потом в ней образуется крохотная дырочка, в которую начинают сочиться голоса… Мне ни разу не удалось увидеть их, но, я чувствую, они всегда рядом…» Саша захлопнул книгу и нахмурился. Это не могло быть совпадением. Просто не могло. Таких совпадений не бывает. Текст книги практически дословно совпадал с разговором, запись которого он просматривал сегодня в больнице. Только здесь отсутствовали вопросы. Вопросы того самого доктора, о котором так нелестно отозвался Потрошитель. Саша вновь открыл книгу на титуле. Да, все верно. Дата печати — 1887 год. Вывод напрашивался сам собой: Потрошитель — лжец. Нет, конечно, он грандиозный актер. Возможно даже, настолько грандиозный, что в момент рассказа сам свято верит в то, о чем рассказывает, но не более. Он переиграл. Обманул сам себя, симулируя сумасшествие. Сумасшедший не стал бы заучивать текст наизусть. Если бы у Потрошителя действительно была шизофрения и он действительно вообразил бы себя Гилгулом, то и рассказ его должен был бы звучать в соответствии с внутренним миром Гончего. |
