|
Того самого, который первым беседовал с Потрошителем. Узнать, чего же он так испугался. Может, убийца показал ему „взгляд василиска“? Кстати, интересная штука, надо будет попробовать как-нибудь. Но перед зеркалом и непременно в одиночестве. А то еще решат, что у него на почве долгого общения с клиентурой случился в головушке маленький сдвиг». Быстрый взгляд на часы. Пятнадцать минут девятого. Пора. Лучше подъехать пораньше. Формально появится причина зайти, посмотреть материалы на Потрошителя. А то ведь Костя еще заставит сперва ехать в библиотеку, а потом возвращаться на Петровку. С него станется. Саша прошел в комнату, оделся, взял со столика книгу и бережно положил в пакет. Сверху кинул запечатанную пачку сигарет, а открытую сунул в карман вместе с зажигалкой. В прихожей натянул пальто, туфли и охнул от боли. Ну да, стер же песком кожу, стер, до кровавых рубцов. Снова стащил туфли, носки и внимательно, покряхтывая от усердия и выворачивая ступни, осмотрел ноги. Никаких рубцов. Даже потертостей нет. Странно. Снова обулся. Но больно ведь. Нет, серьезно, больно. Ладно. Не сидеть же теперь целый день дома. А если завтра ему приснится, как Дэефет отрубает Аннону голову, помереть прикажете? Смешно же! Да, смешно. Но больно. Он не без труда выполз из квартиры, запер дверь на все замки. Старательно подергал ручку. Заперто. Точно, заперто. Пошел вниз по лестнице, морщась на каждом шагу от неприятной, хотя и негромкой боли в ступнях. На улице постоял с минуту, поеживаясь под порывами прохладного ветра. Дворник, отхвативший у погоды уже половину двора, торопливо сорвал кепку и поклонился почтительно. Знает, что скоро придет. Тот, кто каждый день выпивает от пятисот эмгэ до литра, рано или поздно приходит к Саше. Или к кому-нибудь из его коллег. Или отправляется в куда менее приятное, хотя и более спокойное местечко. Саша тоже наклонил уважительно голову, улыбнулся. Пошел через двор, прихрамывая. В автобусе ему уступил место юноша раннего пионерского возраста. Правда, сперва наступил на ногу и увидел перекошенное страданием лицо. Все-таки иногда сесть бывает очень приятно. Сидящий человек — символ исключительности. Из общества. Все стоят, он сидит, кулацкая морда. Значит, есть в нем что-то эдакое. Что-то такое, чего нет в других, стоящих. Например, инвалидность. Или наглость безграничная. В любом случае, стоящие сидящего ненавидят искренне, всей душой. Через турникет проходил, как наркокурьер через таможенный контроль, медленно и осторожно. Под подозрительным взглядом эскалаторной хранительницы доплюхал до чудо-лестницы и спустился на платформу. Путь от дома до Костиной работы плавно превращался из просто пути в дорогу страданий. И ничего бы еще переполненная подземка — все-таки жил на конечной, удалось «застолбить» место в самом уголке, где пассажиров поменьше, — но вот отрезок от метро до Петровки, — это уж будьте любезны. Сперва туфли напоминали вериги, потом волчьи капканы, в конце — знаменитые «испанские сапожки». У проходной Петровки Саша уже готов был разрыдаться от боли и рухнуть пластом прямо на асфальт, вопия: «Ни шагу больше!» И, если уж честно, что-то стало ему страшновато. Правда, страшно. А не сошел ли он с ума? Ноги-то, натертые в приснившемся бою, болят. Постучав по стеклу проходной, привалился к стене взмокшей спиной, перевел дыхание. Суровый лейтенант выглянул из будки, увидел бледного Сашу, поинтересовался:
— Вам плохо, товарищ? — Мне прекрасно, — стискивая зубы, сообщил Саша. — Лейтенант, вызови Балабанова из оперативного. Скажи, тут его психиатр дожидается. Несмотря на двусмысленность фразы, лейтенант серьезно кивнул и скрылся в будке. Через минуту высунулся: — Товарищ, как ваша фамилия? — Товкай, — простонал Саша. — Александр Евгеньевич Товкай. — Правильно, — согласился лейтенант. |
