|
— Что же ты видишь? Это происходит во время бодрствования? — Нет, только в снах. — Джо умолкает, задумавшись. — Но я знаю, что это реальная штука, потому что сны очень уж яркие. Одни видения связаны с каким то съездом «за введение цензуры» в отеле «Шератон Чикаго», который, кажется, будет проходить примерно через год. В других видениях я по какой то причине перевоплощаюсь во врача, но, по моему, это произойдет нескоро, лет через пять или шесть. И третья группа образов кажется мне съемками очередного фильма о Франкенштейне, но в массовке играют только хиппи, и, по моему, идет какой то рок фестиваль. — Тебя это беспокоит? — Немного. Я привык просыпаться по утрам, когда будущее — впереди, а не позади и впереди одновременно. — Ты к этому привыкнешь. Ты лишь начинаешь вступать в контакт с тем, что старик Вейсгаупт называл die Morgensheutegesternwelt — завтрашне сегодняшне вчерашний мир. Это явление побудило Гете написать «Фауста», так же как девиз Вейсгаупта Ewige Blumenkraft" вдохновил его на "Ewige Wiebliche . И вот что я тебе скажу, — посоветовал Саймон. — Попробуй, по примеру Баки Фуллера, носить трое наручных часов. Одни пусть показывают текущее время там, где ты находишься, вторые — время там, куда ты направляешься, а третьи — время в каком нибудь условном месте, например в Гринвиче или твоем родном городе. Это поможет тебе привыкнуть к относительности. И вообще, не свисти, когда писаешь. А когда перестаешь понимать, что к чему, можешь про себя повторять изречение Фуллера: «Оказывается, я — глагол». Некоторое время они едут молча, пока Джо размышляет над тем, что он — глагол. "Вот черт, — думает он, — я так и не смог понять, что имеет в виду Фуллер, когда говорит, что Бог — это глагол". Саймон дает ему время на обдумывание, а сам снова мурлычет: «Рамзес Второй умер, любовь моя. Он гуляет по полям, где живут БЛАЖЕННЫЕ...» Джо чувствует, что впадает в дрему... и все лица за обеденным столом посмотрели на него с удивлением. — Нет, серьезно, — сказал он. — Антропологи слишком робки, чтобы заявить об этом вслух, публично, но спросите любого из них в частной беседе, приперев к стенке. Он отчетливо видит все детали: это был все тот же зал в отеле «Шератон Чикаго» с теми же лицами. (Я был там раньше и говорил это раньше.) — Индейские «танцы дождя» тоже срабатывают. Всегда начинается дождь. Тогда почему невозможно, что их боги реальны, а наши — нет? Было ли когда нибудь так, что вы о чем то просили Иисуса в молитвах и действительно это получали? — Воцарилось долгое молчание, и наконец старая женщина с напряженным лицом по девичьи улыбается и заявляет: «Молодой человек, я хочу это проверить. Как можно встретиться с индейцем в Чикаго?» Словно томагавки, кресты «Божьей молнии» поднимаются и падают на беззащитный череп худого мужчины. Они нашли своего раненого товарища на улице, где он лежал, корчась и стеная, рядом со своей жертвой. Двое боевиков перенесли раненого в сторону, пока остальные мстили находившемуся без сознания мирному демонстранту. («Ты, Лука, — говорит Иешуа бен Иосиф, — это не записывай».) Итак, пространство время может искривляться и вновь приходить в порядок, когда вы здесь потеряетесь: Фернандо По смотрит в подзорную трубу на новый остров, не подозревая, что он будет назван в его честь и что в один прекрасный день Саймон Мун напишет: «В 1472 году Фернандо По открыл Фернандо По», а Хагбард скажет: «Истина — это тигр», пока Тимоти Лири совершает изящный побег из своего собственного Краун Пойнта — тюрьмы Сан Луис Обиспо, а на четыре миллиарда лет раньше один сквинк говорит другому: «Я решил экологическую проблему на этой новой планете». |
