Храм был небольшим квадратным сооружением с высокими воротами, украшенными витиеватым резным узором, с дверными кольцами в виде львиных морд. Вход в него с обеих сторон окружали покрытые лаком колонны, а верхние балки были увенчаны золотыми черепами. Коля, Сейбл и несколько монголов осторожно вошли вовнутрь. На низком столе среди остатков еды лежали рукописи в свитках. Стены были деревянными, в воздухе сильно пахло ладаном, отчего возникало всепоглощающее чувство отрешенности от мира.

— Думаешь, буддисты? — спросил Коля и вдруг заметил, что задал вопрос шепотом.

Сейбл не чувствовала никакой надобности говорить тихо.

— Да. И, по крайней мере, некоторые из них все еще здесь. Нельзя сказать, из какого времени это место. Как и на кочевников, время на буддистов не распространяется.

— Не совсем, — мрачно сказал Коля. — Советская власть пыталась очистить Монголию от храмов. Это место построили во времена, предшествующие двадцатому веку…

Тут из темноты задней части храма послышалось шарканье и им навстречу вышли два человека. Воины выхватили свои кинжалы, но были остановлены резким словом советника Йэ-лю.

Сначала Коле показалось, что это дети, ведь незнакомцы были одинакового роста и телосложения. Но когда они вышли на свет, то он увидел, что один из них был действительно ребенком, тогда как второй — стариком. Пожилой монах, по-видимому лама, был одет в красные атласные одежды и тапочки, а с шеи у него свисали янтарные четки. Он был ужасно худым: его запястья торчали из рукавов, как птичьи лапки. Ребенок оказался мальчиком, которому не могло быть больше десяти лет. Он был такого же роста, как и старик, и почти таким же худым. На нем было что-то похожее на красное одеяние старика, но на ногах — кеды, заметив которые Коля вздрогнул. Одной своей костлявой рукой лама держался за мальчика.

Лама улыбнулся им почти беззубой улыбкой и заговорил трескучим голосом. Монголы пытались ответить, но было очевидно, что и они его не понимали.

— Взгляни на ноги мальчика, — сказал Коля Сейбл шепотом. — Может быть, это место и не такое уж старое, как мы думали.

— Это обувь у него не старая, — проворчала в ответ Сейбл. — Все равно это ничего не доказывает. Если здесь остались только эти двое, то парнишка, должно быть, рыскал по округе в поисках еды и…

— Лама так стар, — прошептал Коля.

Так оно и было. Кожа старика на вид была тонкой, словно бумага, по прошествии лет покрылась пятнами и спадала с костей ровными складками, а глаза были такими светлыми, что казались почти прозрачными. Складывалось впечатление, будто бы он прожил гораздо больше, чем ему было отведено, и теперь вот-вот испарится.

— Ты прав, — согласилась Сейбл. — Девяносто, если не больше. Но… присмотрись к этим двоим. Откинь разницу в возрасте и обрати внимание на их глаза, строение тела, подбородок…

Желая, чтобы свет был ярче, Коля стал всматриваться в лица монахов. Форму черепа мальчика скрывала копна черных волос, но черты его лица, его светло-голубые глаза…

— Они похожи друг на друга.

— Верно, Коля, — сказала Сейбл. — Когда ты попадаешь в такие места, как это, то это на всю жизнь. Ты становишься здесь служкой, когда тебе восемь или девять лет, остаешься здесь, поешь гимны и молишься, и ты все равно здесь, когда тебе девяносто, если, конечно, столько проживешь.

— Сейбл, неужели…

— Эти двое — один и тот же человек: ошибка во времени привела к тому, что он, будучи молоденьким служкой, встретил самого себя, но уже пожилого ламу. И парнишка теперь знает, что когда состарится, то однажды повстречает молодого себя, идущего по степи.