«Вот почему мы, люди, развязываем войны, — думал он. — Вот почему мы играем в эту игру с самой высокой ставкой: не из-за выгоды, не из-за власти, не из-за территории, а из-за этого глубокого наслаждения. Киплинг оказался прав: война — это забава. Она — мрачная тайна нашего вида».

Возможно, именно потому здесь были сферы: они пришли насладиться уникальным зрелищем, в котором самые порочные создания во Вселенной умирают в грязи. Думая об этом, Джош испытывал чувство негодования и в то же время мерзкой гордости.

За исключением отрядов, оставленных в резерве, в сражении были задействованы почти все силы. Несколько стычек происходило на флангах, но исход битвы решался в тугом, кровавом побоище, развернувшемся в центре, где люди свирепо набрасывались друг на друга. От все еще не прекративших гореть смоляных ям валил густой дым, который скрывал происходящее, а с вавилонских стен не переставая сыпался дождь македонских стрел.

Джош уже не мог сказать, как битва будет разворачиваться дальше. В ней теперь ничего не решала тактика, и противостоящим друг другу воинам, возможно, самым великим за все времена, не оставалось ничего иного, кроме как последовать примеру Александра и обнажить свои мечи. Теперь пришло время сражаться или умирать.

Медпункт Байсезы трещал по швам. Другого слова было не придумать.

Она боролась за жизнь македонца, неуклюже лежавшего перед ней без сознания на столе, на который его бросили, как бросают говяжью тушу на прилавок мясника. Он был еще мальчиком, которому нельзя было дать больше семнадцати-восемнадцати лет. На животе у него зияла рана от удара копьем. Она ее вычистила, засунула внутрь тампон, а затем убрала и заштопала, как только могла, ведь руки у нее дрожали от усталости. Но она понимала, что мальчишку убьет инфекция, вызванная грязью, которую занесло острие копья.

Поток тел вокруг нее и не думал спадать. Тех, кого отсеивали сортировочные команды, перестали уносить в тот городской дом, который она определила в качестве морга, а бесцеремонно сбрасывали на землю, где тела накапливались, оставляя кровавые темные пятна на улице Вавилона. Из тех, кого сочли стоящим лечения, лишь горстку штопали и снова отправляли в бой, но большая часть ее пациентов умирала на операционных столах.

«А чего ты ожидала, Байсеза? — спрашивала она саму себя. — Ты не врач. А твой единственный опытный помощник — грек, который когда-то жал руку самому Аристотелю. У тебя нет ни медикаментов, ни оборудования — у тебя вообще все заканчивается, в том числе чистый перевязочный материал и кипяченая вода».

Но она знала, что за этот день сумела спасти несколько жизней.

Это могло оказаться напрасной тратой сил; в любой момент огромная волна монгольских агрессоров могла смести стены города и уничтожить всех, — но в тот момент она искренне и свято не хотела, чтобы этот мальчик с пробитым животом умер. Она порылась в содержимом своей аварийной аптечки двадцать первого века, которую она с тайным стыдом хранила и от всех скрывала. Стараясь, чтобы никто не поймал ее на «горячем», Байсеза сделала мальчику угол стрептомицина в бедро.

Затем она позвала санитаров, чтобы юного воина вынесли, как и всех остальных.

— Следующий!

Коля считал, что монгольская экспансия носила характер патологии. Это была отвратительная спираль положительной обратной связи, рожденная, бесспорно, военным гением Чингисхана и вскормленная чередой легких завоеваний, чума помешательства и разрушения, которая поглотила большую часть мира.

У русских были особые причины презирать память о Чингисхане. Иго держалось более двухсот лет. От таких разросшихся на торговле богатых городов, как Новгород, Рязань и Киев, остались одни кладбища. В те ужасные времена у страны навсегда вырвали сердце.

— Больше такого не произойдет, — прошептал себе Коля, будучи лишенным возможности слышать собственные слова.