— Как передал? Способ передачи? Сам ездил в Старые Атаги?

— Нет. Ездить запрещено, чтобы не вызывать подозрений у военных. Тайник. У Алима есть тайник где-то и не один. Он спрятал там. Потом по радиостанции вышел на связь и сказал, что оставил фотографии.

— Понятно. Давай фамилии тех, кто поддерживает отношения с бандой.

Я закрыл глаза, вспоминая карту, где были нанесены «красные дома». А вот сейчас и проверим его. Под веками горело и жгло. Хотелось спать. Не уснуть бы. Опер уснул на допросе. Это уже смешно. Интересно, а что процитировал бы сейчас Ступников.

Я вспомнил карту. В цветах, в красках, со всеми условными обозначениями. Это было не так сложно. Я видел карту Чечен-Аула много раз. Сделать наложение из бандитской карты не так сложно. Но как хочется спать! Как я устал!

Хамзатов начал перечислять. Фамилия, имя, отчество.

— Э, нет, мужик, адреса давай! — уточнил Гаушкин.

И бандит начал говорить.

Гаушкин записывал, а я сравнивал с картой. Все адреса милиционеров, которые он перечислил, совпадали с «красными домами». Но были и еще такие дома.

— Скажи, Артур, а вот такие адреса, они тоже с бандитами?

И я перечислил несколько адресов, взятых с карты.

Хамзатов поднял голову и долго смотрел на меня. Взгляд был долгий, тяжелый, гуляли желваки. Он хотел меня уничтожить.

Я выдержал взгляд. Ничего сложного.

— Вы нашли карту. Вы нашли карту! Вы ее прочитали?!

— И что дальше? Да, нашли, да, прочитали, и мы ее еще качественно изучим. Исходя из карты, и нанесенной на нее обстановки, я полагаю, что Шейх с арабами готовился нас атаковать. Так?

— Да, — бандит кивнул головой.

— Кто рисовал карту?

— Исмаилов. Приходили люди и говорили, что и где, он рисовал.

— Когда планировалось наступление?

— Через десять дней. В Старые Атаги должны еще подойти люди.

— Откуда люди?

— От Гелаева. Он обещал прислать на подмогу.

— Это та самая «большая бяка», которую они нам готовили? — Гаушкин присвистнул от удивления.

— Чую, Володя, что это еще не все. — Я потер виски.

Голова разламывалась.

— Расскажи нам про Старые Атаги.

— Я буду жить? — он впервые оживился.

Есть информация, можно и поторговаться. Ставка большая — жизнь. За жизнь можно и выдвинуть условия.

— Жить будешь, — кивнул я. — У нас мораторий на смертную казнь. Дадут пожизненное, или лет двадцать. Потом амнистия, срок скостят до половины, потом выходишь на условно-досрочное, то есть, лет через семь-восемь — свобода. Устраивает? Со своей стороны я напишу, что ты оказывал помощь следствию. Так как?

Он думал. На лице это читалось. Лоб то морщился, то разглаживался, губы то опускались вниз, то легкая усмешка скользила по ним. Ерзал на табурете. Были бы свободны руки — обязательно делал бы ими что-нибудь. Кисти у него и так под табуретом ходят.

А может, этот кадр развязывается? Я подвинулся немного ближе, чтобы свалить его с ног если что.

— Ручками-то особо не шебурши, — понял меня Володя. — Разведчики вязали узлы, которые только сильнее затягиваются. Веревку потом резать.

— Я думаю. Мне нужно время, — он снова поднял голову.

— Думать надо было раньше, — я был суров. — Ты солдату горло перерезал. Второго ранил, когда задерживали. Так что лимит времени исчерпан. Цейтнот.

— Либо ты с нами, либо с Аллахом.