«Но я еще не знаю, что на этой свадьбе произошло», — трезво отозвался Эрни, петляя и кружа в хитросплетении яффских улочек.

И Габи, очертя голову, бросилась в омут своих запретных воспоминаний. Оказалось, она видела почти все и помнит такие подробности, о которых даже не подозревала. Чем больше она рассказывала, тем больше увлекала своим рассказом Эрни, в результате чего он окончательно заблудился и остановил машину на какой-то темной площади, окруженной тенями неосвещенных домов, по виду не жилых.

«Мне тоже нужно слегка проветрить голову, — сообщил он, сбрасывая пиджак, — да и ноги затекли. Давай сядем на заднее сиденье, распрямимся и расслабимся».

Габи почему-то не сразу разгадала его замысел, а может быть, разгадала, но подсознательно скрыла это от себя самой. Она охотно пересела на заднее сиденье и, откинувшись на спинку, наткнулась на протянутую руку Эрни, который немедленно охватил ее плечи и погрузил кудрявую голову в ямочку у основания ее горла.

«Рассказывай, рассказывай, — прошептал он хрипло. — У тебя такой дивный голос и пахнешь ты одуряюще!».

Габи попыталась продолжить свое повествование, но едва она приступила к описанию немыслимых поз Зары и ее партнера на том красном диване, как почувствовала, что ее собственный партнер все равно ни слова не слышит, а только автоматически повторяет: «Рассказывай, рассказывай». А рука его при этом упорно пытается стянуть с нее белое кружевное платье на атласной подкладке, сшитое так ловко, что его можно носить без нательной арматуры, без которой Габи сегодня и обошлась.

Она не стала ему помогать, но и сопротивляться тоже не стала. Сердце ее закатилось куда-то вбок, от чего она вроде бы сомлела — так давно, так давно никто не срывал с нее одежды! Вообще в ее сбившейся набекрень жизни давным-давно не было ничего хорошего, ничего радующего душу, если не считать мелких побед над источенным смертельной болезнью Йоси.

Эрни тем временем отчаялся стянуть платье с ее плеч и начал куда более эффективно заголять ее снизу. Он очень быстро с восторгом обнаружил полное отсутствие нижнего белья под атласной подкладкой, складно скользящей вверх по ее бедрам. Пальцы у него оказались сильные и нежные, хорошо умеющие ласкать и гладить, и в конце концов Габи сама сорвала с себя надоевшее платье и позволила ему делать с нею все, что он хотел. Тем более, что она хотела того же — не меньше, а, пожалуй, даже больше.

Потом, обессиленная и легкая, почти невесомая, она сделала попытку натянуть на себя платье, но Эрни пресек эту попытку, выхватив у нее платье и закинув его на переднее сиденье.

«Куда ты спешишь? — прошептал он, притягивая Габи к себе. — Какой смысл надевать платье, чтобы тут же снять его снова?»

Она даже не взглянула, куда приземлилось платье, и они снова блаженно покатились в сладкое забытье, населенное искрами, мелкими всхлипами и внезапно вернувшейся к Габи радости жизни. Радость эта до краев наполняла ее, пока они искали дорогу домой в темном лабиринте улиц и переулков без единого прохожего. Ей было не жаль парадного кружевного платья, смятого и порванного в нескольких местах, ей было не жалко себя, бездомную и бесприютную, у нее все было хорошо, все было так, как надо!

Дома она открыла ворота и проследила, чтобы Эрни запер гараж, после чего они неслышно проскользнули внутрь спящей виллы и нежно поцеловались на прощанье.

«Ты прекрасная, прекрасная!» — выдохнул ей куда-то за ухо Эрни, прежде чем бесшумно шагнуть на темную лестницу, ведущую на второй этаж.

Войдя к себе, Габи поспешно сдернула платье, швырнула его на пол, потом, как была, без ночной сорочки, рухнула на постель и погрузилась в счастливый сон. Давно она не спала так бездумно, так раскованно, без сновидений и ночных кошмаров.