Потом я расписала им во всех деталях павильон скульптур, включая уборную, — уж его-то я изучила досконально! Я сама увлеклась своими рассказами и не усекла, что мои любимые подружки вовсе не в восторге от моих приключений. А когда я приступила к истории поддельных икон, они устроили грандиозный скандал. Их сильно задело, что я знаю про иконы так много, а они, — ни та, ни другая, — понятия не имеют, что это такое.

Ни с того, ни с сего они хором принялись обвинять меня во лжи. Перекрикивая одна другую, они вопили, что ни в какой Америке я не была, а просидела все лето на своей вонючей тахане мерказит и назло им сочинила все эти байки, которые вычитала в какой-нибудь дурацкой русской книжке. Я впервые поняла, как русскоязычная Лилька и ивритоязычная Анат в равной мере не могут простить мне того, что я умею читать по-русски, а они нет. Как будто я виновата, что Инес с младенчества силком впихивает в меня эту проклятую русскую культуру! Ведь я, как последняя дура, вечно пересказывала им очередную прочитанную книгу, даже не подозревая, что они меня за это терпеть не могут! Я так обиделась, что плюнула на них и ушла в класс. Там никого не было, кроме гордеца Илана, который ни с кем из наших мальчишек не водится, потому что играет правым защитником в городской футбольной команде. Но передо мной он гордиться не стал. Увидев меня, он просиял улыбкой и погладил меня по ежику еще не отросших волос:

«Как хорошо, что ты, наконец, одна, Ора, — сказал он. — А то при твоих противных подружках я не решался сказать, как тебе идет эта модная стрижка».

И мы стали с ним дружить. Это было очень удобно — он избегал наших мальчишек, а я избегала наших девчонок, которые не могли простить мне дружбы со знаменитым футболистом. И даже их мамаши тоже не могли мне чего-то простить — на родительском собрании одна из них, глядя на меня в упор, заявила, как это недопустимо, когда маленькие девочки изображают из себя взрослых. Разве можно было ей объяснить, что ничего я не изображаю, просто моя мать со зла остригла меня под машинку? Это было так же трудно, как объяснить, почему моя мать не явилась на родительское собрание.

Кто мне поверит, что моя мать окончательно сбрендила из-за своего Юджина, что она просыпается с мыслью о нем и целый день только о нем и думает. Она ни за что не решилась бы покинуть свой пост у телефона ради какого-то собрания, ведь она вообще перестала выходить из дому, постоянно ожидая звонка из Нью-Йорка. Конечно, ей приходилось давать уроки для заработка, но она прикинулась больной, чтобы ученики приходили к ней домой. Из-за них моя жизнь стала невыносимой — они часами выколачивали отвратительные громкие звуки из нашего потрепанного рояля, и спрятаться от них было некуда.

Оставалось одно утешение — дружба с Иланом. Дружить с ним было куда интересней, чем с Лилькой и Анат, он гораздо больше знал и не завидовал мне из-за разных глупостей. Зато он был очень ревнивый, и я не могла ему рассказать, как Юджин поцеловал меня в зеленом туннеле, — он бы мне этого не простил. А сам он то и дело норовил поцеловать меня в шею или запустить руку мне за пазуху. Я за это на него не сердилась, я просто шлепала его по руке и он отпускал меня до следующего раза.

Но однажды Юджин позвонил, именно тогда, когда Инес пришлось уйти, потому что Мики устроил ей очередной концерт. Как назло, именно тогда Илан воспользовался ее отсутствием и приперся ко мне со своими поцелуями. Вообще-то мне с ним было весело — он гонялся за мной по всей квартире, а я довольно ловко от него удирала. Мы успели повалить пару стульев и разбить любимую голубую вазу Инес, как вдруг зазвонил телефон. Я на бегу схватила трубку и услыхала голос Юджина:

«Привет, Светка! Наконец-то я попал на тебя!».