Повертевшись передо мной, Алан спросил очень серьезно и даже немного вызывающе:

– Ну как?

– На этот раз вы сами надели пиджак?

– А я и не снимал его, – сообщил он. – Не стал рисковать.

Я представил себе, как он сидит, привалившись спиной к стене и поджав острые колени.

– Как вы спали?

– Очень, очень осторожно, – Алан одернул и застегнул пиджак, и мы вышли из дома.

– А кто эти двое павлинов рядом с Джоном? – спросил Брукнер.

– Его родители. Ральф и Марджори. Они приехали из Аризоны.

– Готов следовать за вами, С. Б., – сказал Алан. Я не понял аллюзии, и до сих пор не знаю, что он хотел этим сказать.

Джон стоял у машины, глядя на Алана с нескрываемым удивлением и облегчением.

– Алан, ты выглядишь великолепно, – сказал он.

– Я постарался, – сказал старик. – Хочешь сидеть с родителями или предпочитаешь переднее сиденье?

Джон невесело посмотрел на машину Джеффри Боу и разноцветный фургон Изабель и уселся рядом с отцом. Мы с Аланом сели в машину.

– Хотел сказать, что очень благодарен вам за то, что вы нашли в себе силы проделать весь этот путь с... – он замялся, потом с видом триумфатора закончил фразу: – С Аляски.

Возникла неловкая пауза.

– Мы так скорбим о смерти вашей дочери, – сказала наконец Марджори. – Мы тоже очень ее любили.

– Эйприл нельзя было не любить, – сказал Алан.

– Какой ужас – вся эта история с Уолтером Драгонеттом. И как только могут происходить на свете такие вещи! – сказал Ральф.

– Как только могут жить на свете такие люди! – вставила Марджори.

Джон пожевал нижнюю губу, снова обнял себя за плечи и оглянулся на машины репортеров, которые следовали за нами до самого здания бюро братьев Тротт.

– Вы собираетесь преподавать с Джоном в колледже и на следующий год? – спросила Марджори. – Или подумываете о пенсии?

– Придется вернуться по просьбе студентов.

– А в вашем деле нет обязательного возраста ухода на пенсию? – спросил Ральф.

– Для меня сделали исключение.

– Сделайте себе такое одолжение, – сказал Ральф. – Уходите, и уходите не оглядываясь. Я сделал это десять лет назад, и только тогда понял, что такое настоящая жизнь.

– Думаю, для меня это уже позади.

– Вы ведь накопили что то на черный день? С помощью Эйприл и все такое?

– Стыдно даже говорить об этом, – сказал Алан, поворачиваясь на сиденье. – А вы пользовались услугами Эйприл?

– У меня есть свой маклер. А почему вы считаете, что стыдно об этом говорить? Она что, так преуспевала? – Он посмотрел на мое отражение в зеркале, словно вычисляя что то в уме. И я, кажется, догадался, что именно.

– Она слишком преуспевала, – сказал Алан.

– Друг мой, наверное, речь идет о двухстах тысячах или что нибудь в этом роде? Ведите правильный образ жизни, следите за расходами, вложите часть в надежные акции, и вы обеспечены до конца жизни.

– О восьмистах, – сказал Алан.

– Простите?

– Она начала с грошей, а оставила после себя восемьсот тысяч. Вот об этом то мне и неловко думать.

Я посмотрел на отражение Ральфа. Глаза его чуть не вылезли на лоб. За спиной слышно было тяжелое, прерывистое дыхание Марджори.

– И что вы будете делать с этими деньгами? – спросил наконец Ральф.

– Думаю, оставлю их общественной библиотеке.

Я свернул за угол на Хиллфилд авеню, и перед нами замаячило серое здание бюро братьев Тротт. Изящные башенки, окна фонари и огромное крыльцо делали его похожим на домики с рисунков Чарльза Адамса.