– Умерла около десяти лет назад.

– А Том, значит, ушел от дел и сейчас вообще ничем не занимается?

– Насколько я понимаю, следить за собственными деньгами – тоже работа, причем на полную ставку.

– Эйприл могла бы сделать это за него, – сказал Джон.

Мы пересекли Ватерлоо парейд и прошли несколько кварталов молча – Джон снова думал о жене.

За Балаклава лейн дома начали становиться больше а пространство между ними – шире. Цена собственности увеличивалась с каждым кварталом на восток. Мы шли по улицам, где прошло детство Джона Рэнсома.

Джон молчал, пока мы шли по Омдурман роуд, Виктория террас, Салисбери роуд. Мы дошли до длинной Седьмой улицы с огромными домами, словно заявлявшими прохожим, что они ничем не хуже Других, находящихся через квартал, на Истерн Шор роуд. Джон остановился и снова вытер платком лоб.

– Ребенком я исходил этот район вдоль и поперек, – сказал он. – А теперь он кажется мне чужим. Словно я никогда не жил здесь.

– Здесь живут в основном те же люди, что и раньше? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил Джон. – Поколение моих родителей вымерло или переселилось на западное побережье Флориды. А люди моего возраста перебрались в Ривервуд. Даже сама школа Брукс Лоувуд переехала отсюда – ты не знал? Четыре года назад они продали свое здание и построили целый городок в Ривервуд.

Он огляделся вокруг с таким видом, словно хотел купить один из этих огромных домов.

– Большинство людей вроде Эйприл, людей с новыми деньгами, покупали себе дома в Ривервуд, но она и слышать об этом не хотела. Ей нравилось жить в центре – чтобы можно было при желании дойти до работы пешком. Ей нравился наш маленький домик и то, что он стоит именно там, где стоит.

Я заметил, что Джон говорит о жене в прошедшем времени, и мне стало очень жалко этого сильного в общем то человека, отчаянно борющегося с тем, что на него свалилось.

– Иногда, – сказал Рэнсом. – Я чувствую себя совершенно убитым.

Мы прошли до конца квартала и свернули на Истерн Шор драйв. По обе стороны широкой улицы тянулись дома всевозможных архитектурных стилей. Огромные кирпичные замки с башнями и башенками, полудеревянные постройки в стиле «тюдор», каменные дворцы с огромными окнами из армированного стекла – во всем чувствовались большие деньги и – увы! – далеко не во всем – вкус. Люди соперничали друг с другом в богатстве, стараясь создать что нибудь грандиозное.

Наконец я увидел дом Тома Пасмора. Он был на левой стороне улицы, фасад был увит темно зеленой виноградной лозой. Как и во времена Леймона фон Хайлица, занавески были задернуты, чтобы не пропускать внутрь свет.

Мы подошли по дорожке к парадному входу, и я позвонил.

Нам пришлось ждать довольно долго. Джон Рэнсом посмотрел на меня так, как смотрел, наверное, на студента, не сдавшего вовремя контрольную. Я снова позвонил. Прошло секунд двадцать.

– А ты уверен, что Его величество дома? – спросил Рэнсом.

– Подожди немного, – сказал я, и в этот момент за дверью послышались шаги.

Снова бросив на меня недовольный взгляд, Джон опять достал из кармана свой чертов платок и вытер шею и лоб. Щелкнул замок. Рэнсом расправил плечи и изобразил на лице вполне сносное подобие улыбки. Открылась внутренняя, деревянная дверь – на пороге, почти с такой же улыбкой на лице стоял, щурясь от яркого света, Том Пасмор. На нем был голубой костюм с двубортным жилетом, под которым виднелись белоснежная рубашка и темно синий шелковый галстук. Влажные волосы выглядели так, как будто он только что причесывался. Том выглядел каким то усталым и отрешенным.

11

– Привет, приятель! – неестественно громко произнес Рэнсом.