Абсолютно ничего. Ни намека на свет, ни проблеска.

«Нет! Какая подлость!»

Опять неудача. Хотелось разломать дурацкий фонарь, сделать ему больно, чтобы заставить страдать, как страдает он сам. Чтобы фонарик почувствовал его боль.

В порыве гнева мальчик отвел руку назад, чтобы выбросить бесполезную вещь, но потом, вздохнув, опустил. Он не сможет это сделать. Взревев от бессилия, Уилл сунул фонарик обратно в карман. Потом собрал остальное, завернув в платок, и вернул на место.

«Почему, ну почему я не взял одну из светосфер? Ведь мог бы, что стоило?»

Стоило сделать такую малость, и теперь все было бы совсем по-другому. Тут ему вспомнилась куртка. Если бы он что-то предвидел, то не снимал бы ее. Уилл представил себе ее там, где оставил, лежавшей на рюкзаке. К ней был прикреплен фонарь, а в карманах лежал запасной фонарик и коробка спичек, не говоря уж о нескольких светосферах.

«Если бы… если бы только…»

Эти простые вещи сейчас жизненно важны. А у него с собой только абсолютно бесполезные.

— ДУРАК НАБИТЫЙ! — закричал мальчик, хрипло проклиная и поливая всевозможной бранью черноту вокруг.

Потом замолчал — почудилось, что-то ползет вдалеке, там, куда он смотрит. Может, там, справа, огонек или искорка?

«Что это? Нет, не здесь, вдалеке, какой-то отблеск, да это свет, выход отсюда? Да!»

Сердце бешено заколотилось, и мальчик поспешил туда, но опять упал, ступая по неровной поверхности. Быстро поднявшись, Уилл поискал глазами огонек, изо всех сил всматриваясь в бархатную черноту.

«Исчезло. Где же оно?»

Огонька нет, если он там вообще был.

«Сколько я так еще буду бродить? Пока не…»

Ноги охватила дрожь, дыхание изменило ему.

— Я слишком молод, чтобы умирать, — произнес Уилл вслух, впервые в жизни осознав, что значат эти слова на самом деле.

Мальчик почувствовал, что вымотан. Он начал всхлипывать. Нужно отдохнуть. Упав на колени, Уилл почувствовал под ладонями песок.

«Это неправильно. Я этого не заслужил».

Он попытался сглотнуть, но в горле так пересохло, что ничего не получилось. Мальчик наклонился к самой земле, коснувшись лбом острых песчинок. Открыты глаза или закрыты? Никакой разницы; цветные точки кружились, сплетаясь в узоры, сливались в пятна, танцуя перед глазами и сбивая с толку.

Почему-то перед мысленным взором Уилла возникла приемная мать. Он так ясно видел ее, что подумал, будто очутился возле нее. Миссис Берроуз сидела, развалившись, перед телевизором в залитой солнцем комнате. Видение заколыхалось и сменилось: мальчик увидел приемного отца в совершенно другом месте, где-то глубоко под землей, который беспечно прогуливался, тонко насвистывая, как он это делал всегда.

Потом показалась Ребекка, такая, какой мальчик видел ее тысячу раз. Она на кухне готовила ужин на всю семью — это была ее ежедневная обязанность — нечто неизменное в его жизни, присутствовавшее, казалось, даже в самых ранних его воспоминаниях.

Как в фильме, где смонтированные кадры перескакивают с одного на другой, перед ним вновь возникла Ребекка со злорадной улыбкой, вышагивающая в черно-белом одеянии стигийцев.

«Мерзавка! Коварная, лживая тварь!»

Она предала его, предала всю семью. Это она во всем виновата.

«Дрянь. Дрянь. Дрянь. Дрянь. Дрянь!»

В глазах Уилла она была худшим предателем, чем-то уродливым, темным и злым, посланницей ада, предательницей.

«Вставай!»

Обостренная ненависть, которую он испытывал к Ребекке, подстегнула его. Мальчик распрямился, вновь встав на колени.

«Ну же, поднимайся! Не дай ей победить!» — мысленно крикнул Уилл, заставляя себя встать.