…Наташа отошла от Анатолия. Она завидовала его способности плакать: ее глаза оставались сухими, и она не могла понять почему. Девушка не плакала ни в тот момент, когда у дома Виктора держала в ладонях его еще теплую, но уже мертвую руку, ни после, когда шли приготовления к похоронам. Даже на отпевании она не смогла выдавить из себя слез. Наверное, Анатолий считает ее бесчувственной, но Наташу это не беспокоило – ее вообще не волновало то, что происходило за пределами деревянного ящика, в котором лежал художник. Все время, что гроб стоял открытым, она напряженно вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хотя бы малейшее движение. Когда внезапно налетевший ветер слегка растрепал волосы покойника, Наташа подалась вперед: ей вдруг почудилось, что это не ветер, а сам Виктор слегка пошевелился. Она аккуратно поправила темную прядь, упавшую на его мраморный лоб, и почувствовала под пальцами лед. Второй порыв ветра едва не сдул с Наташиной головы платок, а потом вдруг она почувствовала легкое, очень теплое дуновение над самым ухом. Рука ее непроизвольно взлетела к виску – туда, где ее коснулся теплый воздух, и в ту же минуту на ее плечо легла чья-то мягкая ладонь. Обернувшись, Наташа увидела Регину.

– Пойдем, – шепнула та, – сейчас будут закапывать!

Наташа позволила Регине увлечь себя в сторону от гроба, возле которого закопошились могильщики. Они деловито извлекли все цветы и распихали их в руки стоящих рядом людей. Она услышала всхлипы справа от себя и удивленно обернулась: ей показалось странным, что обычно циничная Регина плачет.

– Вот, возьми, – сказала девушка, протягивая женщине платок.

У портрета Виктора образовалась гора цветов, и Лапиков с женой раздавали всем желающим помянуть художника пластиковые стаканчики, наполненные «Абсолютом». Собаки по-прежнему таились под деревьями, готовые в любой момент пуститься наутек, если присутствующим вздумается их прогонять. Однако никто не собирался этого делать, и несколько сердобольных скорбящих даже кинули псам бутерброды, которых оказалось слишком много, чтобы их все можно было съесть.

– Мне очень жаль, – вдруг сказала Наташа, обращаясь к Регине. Та изумленно устремила на девушку заплаканные глаза, с трудом выговорив:

– П-почему?

– Из-за меня ты все потеряла! Светлогоров… Наш с Виктором план причинил тебе много неприятностей!

– Не будь дурой! – сердито воскликнула Регина, вытирая слезы. – Грех такое говорить, но мне нужно поблагодарить вас за то, что все так сложилось!

– Ты о чем?

– Да о том, дорогая, что я теперь – богатая вдова! Мы с Рудольфом не разводились, и все принадлежащее ему имущество, а также банковские вклады теперь – мои. Через полгода я вступлю в наследство…

Регина не договорила: новый приступ рыданий сотряс ее, и она снова уткнулась в носовой платок.

– Мама, не плачь! – услышала Наташа жалобный детский голосок, и девочка в черной каракулевой шубке, воротник которой поддерживал в стоячем состоянии толстый синий шарф, взяла Регину за руку. – Смотри, тетя ведь не плачет, и ты не плачь!

– Твоя дочка? – спросила Наташа.

Регина кивнула.

– Как тебя зовут? – спросила Наташа, присев на корточки.

– Полина, – дружелюбно ответила та. Наташа почувствовала, как ее желудок проваливается вниз: на нее смотрели удивительно знакомые, большие, льдисто-голубые глаза! Протянув руку, она осторожно коснулась мягкой, розовой от ветра щеки девочки, и снизу вверх взглянула на Регину. В ее взгляде застыл немой вопрос, и та судорожно кивнула.

– Это?.. – внезапно севшим голосом пролепетала Наташа.