На последнем отрезке пути он неосознанно затаил дыхание. Дреег прошел по миру так громко и ясно, что Ацоту почти показалось, будто он услышал его собственными ушами. Сердце тролля забилось чаще, когда он вошел в пещеру, узнал клубящуюся темноту, которая изменялась быстрее, чем обычно. Образы цеплялись за сознание Ацота, картины войны, смерти и боли, но тролль бесстрастно сносил их. Сердце говорило с ним, как много дреегов назад оно говорило с Андой.

Это было подсознательное пение о боли и страдании, не облеченное в слова. Сердце ничего не знало о мире, не понимало его; слишком сильно оно терзалось собственной болью. И хотя Ацот делил с ним его боль, он оставался спокоен. Он мог понять мир, так как его жизнь была болью. Постоянная охота, бесконечное бегство, вечная война — все это смешивалось в биении сердца и эхом отдавалось в троллях, а особенно в потомстве Анды. Все они были детьми земли, созданиями его сердца, но Анда подошла ближе всех к истоку бытия. Она приобрела власть, силу и ясность взгляда, но заплатила за это свою цену. Вместе с силой сердца пришло страдание. Все тролли, которые не последовали ее призыву, чувствовали лишь тень того, что двигало Ацотом, его братьями и сестрами. Ощущали лишь отголосок того, что сделало Анду чудовищем. Все, кроме Керра, который шел обоими путями и поэтому мог понять…

На этот раз картины стали живее, красочнее. Что-то изменилось, словно спящий медленно просыпался, а его сны приближались к действительности, принимали ее. Сердце не всегда спало спокойно, Ацот знал об этом. Но он еще никогда не ощущал дыхание такой силы. Добавились беспомощность, ужас… Так мог чувствовать себя утопающий. «Или спящий, который не хочет просыпаться». В смущении, откуда к нему пришли подобные мысли, Ацот поднялся. Слишком сильно сердце влияло на него. Ему не понравилось это изменение, так как тролль вообще с недоверием относился ко всем изменениям. Неожиданно ему захотелось, чтобы с ним был Керр и они могли поговорить об этом.

На обратном пути он задержался в шахте. Слабый сквозняк донес до него звуки пения, искаженные многочисленным эхом. Люди на холодной поверхности пели, и Ацот стоял в шахте и с неудовольствием прислушивался.

16

Вид огня парализовал Натиоле. Он знал, что должен сделать что-то, но ни один мускул в его теле не двигался. Юноша застыл не от страха. Чудовищная мысль зародилась в его разуме; мысль, которую он сразу же возненавидел, за которую он презирал себя. «Возможно, Ионнис мертв». Такие мысли никогда не забываются, и от них невозможно избавиться, как сильно этого бы ни хотелось. Благодаря этой мысли он осознал, кто он на самом деле: не хороший, благородный герой из легенды, а всего лишь Натиоле, сын великого отца и брат любимого сына. «И жалкая, ханжеская сволочь».

— Там есть кто-то наверху? — спросил тролль.

Его голос звучал глухо, но вырвал Натиоле из темной дыры, в которую он неожиданно провалился.

— Ионнис, — прошептал Стен.

У воеводы, казалось, перехватило дыхание. Натиоле еще никогда не видел отца таким растерянным. Неожиданно он увидел, насколько постарел отец, как жестоко обошлись с ним годы войны и лишений. Уважаемый предводитель влахаков превратился в обычного человека — отца, который боится за сына.

Не в состоянии ясно мыслить, Натиоле устремился вперед. Он лихорадочно проталкивался сквозь толпу снующих по двору людей. Паника и беспокойство больше не касались его, и принц запрыгнул на ступени к дверям. Позади него отец прокричал что-то, потом тоже ринулся вперед, но Натиоле почти не обращал на это внимания. Внутри здания было спокойнее. Хотя здесь люди тоже носились взад-вперед, их движения были более целенаправленными. В их мрачных лицах он видел решительность и упрямство, словно во время сражения.