— Ты не про группу «Виагра», случаем, говоришь? — поинтересовался Бугивуг. — То-то я смотрю, они из ящика пропали!

— И ноги у них нормальные, — не слушал его Санёк. — Я раньше думал, что у пифий лапы, как у стервятников, короче корявые, а потом это оказалось, птичьи лапы не у пифий, а у гарпий. А у моих пифий ножки — первый сорт!

— Ну, ты и эстет, — искренне позавидовал дружку Бугивуг. — А еще эфирное существо!

— Это, знаешь ли, ни на что не влияет, — туманно ответил поэт. — А хочешь еще стихи?

— Валяй! — покорно согласился гремлин.

— А это что, тоже пророчество? — спросил простодушный Бугивуг. — Это про что, вообще?

— Да это так, — слегка смутился поэт. — Лирика. Хотя у меня все пророчество, что ни напишу. Таким уж я провидцем уродился.

— Кстати, о душе, — Бугивуг улучил момент и теперь собирался им воспользоваться. — У тебя на примете подходящей души нет? Желательно летучей.

— Все души в некотором смысле летучие, — со знанием дела сказал поэт. — А тебе какую конкретно надобно?

— Мне летучую в прямом смысле, — скромно ответил гремлин. — У меня тут самолет образовался, всем хороша машина, только вот душу для нее никак не подберу, понимаешь ли.

— Тебе какого пола? — по-деловому прямо спросил Санёк.

— Лучше женского, — смущенно ответил Бугивуг. — У меня почему-то этот самолет с женщиной ассоциируется. — Есть в нем что-то такое, не знаю как это и назвать…

— Женственное, — подсказал поэт. — Ладно, была у меня в эфире одна знакомая баронесса…

— Может не надо баронессу? — испугался гремлин. — Попроще чего-нибудь, кухарку там, или домохозяйку какую…

— Нету у меня знакомых кухарок авиатрис, — сварливо буркнул поэт. — Баронесса вот есть. Она, между прочим, еще и француженка, а это знаешь, дорогого стоит.

— А как я с ней общаться стану, — запаниковал Бугивуг. — Я же по-французски даже ругаться не умею, не то, что еще чего-нибудь.

— Не боись, — утешил его поэт. — Она же душа, а души и так все понимают. Ну, как, дать эфирный адресок?

— Давай, — вздохнул гремлин.

Так в летающую лодку Бе-220 вселилась душа прекрасной француженки, мадмуазель Раймонды-Элиз Де Лярош, первой авиатрисы в истории человечества.

— Ах, какая я большая, — первое, что сказала красавица-авиатриса, вселившись в самолет-амфибию. — И толстая!

После чего Бугивуг долго капал валериану в топливный бак.

Наконец баронесса успокоилась и изъявила желание полетать.

Бугивуг лично проверил турбины, нырнул в пилотскую кабину и угнездился в кресле второго пилота.

Мадмуазель Де Лярош быстренько прогрела двигатели и принялась разбираться с управлением, причем, в наушниках то и дело раздавались восхищенные возгласы:

— Ах, а что это у меня? Шарман! Как здорово! А это? О-ля-ля!

Француженка-авиатриса оказалась на диво сообразительной особой, она быстро освоилась со своей новой ипостасью, а когда зашедший полюбопытствовать Безяйчик просек ситуацию, смотался в цветочный магазин и положил на приборную панель маленький букетик свежих фиалок — растаяла и даже, кажется, подмигнула Бугивугу зеленым экраном радиолокатора.