— Да, здесь шумно, — сказала Мэгги. — Зато удобно.

— Очень удобно ходить в театры, — добавила Сара, ставя на стол мясо.

— Я помню, — Роза повернулась к младшей сестре, — с тех пор, как жила тут.

— Вы здесь жили? — удивилась Мэгги, начиная раздавать котлеты.

— Не совсем здесь, за углом. С подругой.

— Мы думали, вы жили на Эберкорн-Террас, — сказала Сара.

— Разве нельзя жить больше, чем в одном месте? — спросила Роза, чуть раздраженно, потому что много где жила, имела много увлечений и много чем занималась.

— Я помню Эберкорн-Террас, — сказала Мэгги и, помолчав, продолжила: — Там была длинная комната, и дерево в конце, и портрет рыжеволосой девушки над камином.

Роза кивнула:

— Мамы в молодости.

— И круглый стол посередине, — продолжала Мэгги.

Роза кивнула.

— И у вас была горничная с голубыми глазами навыкате, да?

— Кросби. Она до сих пор с нами.

Трапеза продолжилась в молчании.

— А потом? — спросила Сара, как ребенок, требующий продолжения рассказа.

— Потом? — сказала Роза. — Ну, потом… — Она посмотрела на Мэгги и вспомнила девочку, приходившую к ним на чаепитие.

Она увидела, как все сидят за столом и — мелочь, которую она не вспоминала много лет, — Милли шпилькой разделяет на волокна фитиль спиртовки. Элинор — со своими расходными тетрадями, а сама она, Роза, подходит к ней и говорит: «Элинор, я хочу сходить к Лэмли».

Прошлое будто нависло над настоящим. Почему-то ей захотелось говорить о прошлом, рассказать сестрам о себе то, что она никому не рассказывала, — нечто скрытое от других. Она помолчала, невидящим взором глядя на цветы в середине стола. Она заметила синее зерно в желтой глазури вазы.

— Я помню дядю Эйбела, — сказала Мэгги. — Он подарил мне ожерелье. Синее ожерелье с золотыми крапинками.

— Он еще жив, — сообщила Роза.

Они говорят так, подумала она, словно Эберкорн-Террас — это сцена в пьесе. Словно те, о ком они говорят, реальные люди, но не в том смысле, в каком она сама себя чувствовала реальным человеком. Это озадачило ее, ей показалось, что она — это два разных человека, что она одновременно живет в двух эпохах. Она девочка в розовом платье, и она же сидит сейчас в этой комнате. Однако под окнами раздался сильный грохот: проехала телега. На столе задребезжали бокалы. Роза чуть вздрогнула, отвлеклась от мыслей о детстве и раздвинула бокалы.

— Не слишком ли здесь шумно? — сказала она.

— Шумно, зато удобно ходить в театры, — ответила Сара.

Роза подняла глаза. Она повторилась. Она считает меня старой дурой, подумала Роза, старой дурой, твердящей одно и то же. И едва заметно покраснела.

Что толку, думала она, пытаться рассказать людям о своем прошлом? Что такое прошлое? Она уставилась на вазу с синим зерном в желтой глазури. Зачем я пришла, думала она, они ведь только смеются надо мной? Салли встала и убрала тарелки.

— А Делия… — начала Мэгги, пока они ждали. Она придвинула к себе вазу и принялась расставлять в ней цветы. Она не слушала, а думала о своем. Розе она напомнила Дигби — тем, как она была поглощена цветами, точно расставлять цветы в вазе, чередуя белые с голубыми, — это самое важное дело на свете.

— Она замужем за ирландцем, — громко сказала Роза.

Мэгги взяла синий цветок и поставила рядом с белым.

— А Эдвард? — спросила она.

— Эдвард… — начала Роза, но тут вошла Салли с пудингом.

— Эдвард! — воскликнула она, подхватив последнее слово.

— «Лопни глаза сестры моей покойной жены, что служит чахлой опорой моей иссякшей старости…» — Салли поставила пудинг на стол.