— Не отменили? — сказал он, пожимая ей руку. — А я уж боялся.

Он занимал какое-то место в Министерстве иностранных дел и обладал красивым римским профилем.

Все трое посмотрели на королевскую ложу. Там тоже на бортике лежали программки, но букет красных гвоздик отсутствовал. Ложа была пуста.

— Врачи поставили на нем крест, — с важным видом сказал молодой человек.

Они все воображают, будто знают все, подумала Китти, улыбнувшись тому, как он показывал свою осведомленность.

— А если он умрет? — спросила Китти, глядя на королевскую ложу, — думаете, спектакль прервут?

Молодой человек пожал плечами. На этот счет у него уверенности не было. Театр заполнялся. На руках дам, когда они шевелились, блестели искры; искристые волны колыхались, останавливались и возвращались, когда дамы поворачивали головы.

Но вот через оркестр к своему высокому сиденью прошествовал дирижер. Его встретил взрыв аплодисментов. Он обернулся к публике, отвесил поклон, отвернулся. Свет в зале померк, началась увертюра.

Китти прислонилась спиной к стенке ложи; складки занавеса бросали тень на ее лицо. Это ее весьма устраивало. Во время увертюры она посмотрела на Эдварда. В красноватом полумраке ей были видны лишь очертания его лица. Оно потяжелело, но в нем были и ум, и красота, а сейчас — когда он слушал увертюру — и некоторая отрешенность. Ничего бы не вышло, подумала Китти, я слишком… Она не закончила мысль. Он так и не женился, а она вышла замуж. У меня трое сыновей. Я была в Австралии, в Индии.

…Благодаря музыке Китти увидела саму себя и свою жизнь совсем по-новому и почувствовала радостное волнение. Ее личность, ее прошлое предстали в выгодном свете. Но почему Мартин высмеял мой автомобиль? — подумала она. Что толку высмеивать?

Занавес поднялся. Китти наклонилась вперед, чтобы лучше видеть сцену. Карлик бил молотком по мечу. «Бум-бум-бум», — наносил он короткие и резкие удары. Китти прислушалась. Музыка стала другой. Вот он, думала Китти, глядя на импозантного юношу, точно знает, что означает музыка. Он уже совершенно захвачен ею. Китти нравилось выражение поглощенности, которое, вытеснив его безупречную респектабельность, придало ему вид почти суровый… Но вот появился Зигфрид. Китти еще подалась вперед. В леопардовой шкуре, очень толстый, с бурыми ляжками, ведущий медведя, — он предстал во всей красе. Она была в восторге от дородного молодого человека в соломенно-желтом парике: голос у него был великолепный. «Бум-бум-бум», — стучал он. Китти опять отклонилась назад. Какие воспоминания это ей навеяло? Молодой человек, со стружкой в волосах, входит в комнату… Она тогда была очень молода. Еще в Оксфорде, кажется. Она пришла к ним на чаепитие, сидела на стуле, в очень светлой комнате, и в саду раздавался стук молотка. А потом вошел юноша со стружкой в волосах. И она захотела, чтобы он поцеловал ее. Или это был работник у Картеров и тогда еще вдруг появился старик Картер, ведя быка за кольцо в носу?

«Вот такая жизнь мне по душе, — подумала она, доставая театральный бинокль. — Потому что я такая же…»

Она приставила бинокль к глазам. Сцена вдруг стала яркой и близкой. Трава, казалось, сделана из толстых зеленых шерстяных ниток. Китти видела полные коричневые руки Зигфрида, лоснящиеся гримом. И лицо его блестело. Опустив бинокль, Китти откинулась назад в своем углу.

И старая Люси Крэддок… — она увидела Люси за столом, с красным носом и терпеливыми, добрыми глазами. «Значит, на этой неделе вы опять ничего не сделали, Китти», — произнесла она с упреком.