В конце спектакля в ложу к русским вошел директор теат- ра — пожилой господин с желто–коричневым лицом, помятыми ушами и переломленным, как у боксеров, носом. Он долго кланялся дамам, целовал руки, а потом пригласил русских к себе в кабинет на чашку чая.

Кабинет у директора просторный, тут много кресел, стульев. Посредине — большой продолговатый стол.

Толкаясь и кланяясь, вошла стайка артисток. Среди них был только один артист — молодой, атлетически сложенный негр.

Директор их рассадил по одну сторону, гостей — по другую, поставил на стол вино, фрукты. С ним рядом сидели две рослых девицы: одна — метиска, ее звали Элл, другая — с длинной шеей и тонкой талией, белая, — Мэри. Видимо, исполняли роли первых любовниц.

Бутенко и Соня охотно болтали с артистами, но гости из России молчали, хотя все знали английский язык, кроме Николая Васильевича.

Шахт шепнул Качалину:

— Будут просить деньги. Все новые русские им денег не дают, но Бутенко дает.

И действительно, беленькая Мэри обратилась к Бутенко:

— Наша труппа благодарит вас за взнос в кассу театра. Нам выдали деньги, мы очень благодарны…

— Денег не жалко, я и впредь готов жертвовать, но ради каких целей? Если то, что вы сегодня показали, можно назвать искусством…

— Да, да, искусство! Это Чехов, ваш писатель…

— Чехов?

— Да, Чехов! «Вишневый сад». И режиссер — тоже ваш. Он был актером в театре «Современник», он знал Высоцкого. Это ваш великий режиссер. Вот афиша.

Русские посмотрели на афишу. Огромными буквами изображена знакомая фамилия: Рабинович.

Бутенко нахмурил брови, лицо его сделалось суровым, как те тучи, которые неслись со стороны Антарктиды, хлестали в окна директорского кабинета дождем и ветром.

Повернулся к директору:

— Давно ваши люди не получали зарплату?

— Три месяца. Нечем платить, господин Никос — Лай. Цена билетов небольшая, сборы малые. Едва на аренду помещения хватает.

— Рабинович — плут. Зачем вы его пригласили?

— Рабинович — лауреат, его ваш президент орденом наградил.

— М–да–а… — мычал Бутенко. — И вам они голову задурили.

Обратился к артистам:

— А вы читали Чехова?

Артисты смутились, ответить им нечего — Чехова они не читали.

— В вашем спектакле Чеховым и не пахнет. Я бы дал вам деньги, но — под настоящего Чехова. Финансировать же этот сатанизм я не желаю. А? Что вы скажете? — обратился он к девочкам. Они были совсем юны, но, как показалось Бутенко, уже кое–что смыслили в искусстве, но только высказывать свое мнение при директоре боялись.

Бутенко продолжал:

— Вы поставьте Чехова сами. Почитайте его раз–другой и — поставьте без участия московского режиссера. Рабинович — никакой не артист, и не русский он вовсе. Он человек израильский, из Тель — Авива, а они там ничего не смыслят в русском искусстве. Они лишь уродуют драматургов, — вот так же, как Рабинович изуродовал Чехова.

Артисты долго молчали. Но потом ответил парень:

— Были бы у нас деньги, мы бы и сами поставили Чехова. Под Рабиновича же нам давала деньги мадам Соня.

Он почтительно поклонился Соне.

— Ну, хорошо. Мадам Соня дала деньги под Рабиновича, а что артистам от этих денег досталось?

Артисты опустили глаза.