— Так почему ты против ремонта дома? — настаивал Салли.

— Я очень ценю твое предложение, Салли, — примирительно сказала Микаэла. — Но нам с детьми, пока мы живем в твоем доме, за глаза хватит тех комнат, что есть. Больше нам не нужно.

— А неродившемуся ребенку не нужна эта игрушка. — Салли своими сильными руками высоко поднял массивную лошадь и с размаху бросил в горящий ярким пламенем кузнечный горн. Она разбилась от падения на тысячи мелких осколков, которые моментально занялись огнем.

Микаэла была потрясена. Почему она вдруг отправилась искать Салли, почему попросила его починить эту нелепую игрушку — она и сама не могла объяснить. Где-то глубоко в подсознании у нее шевельнулась мысль: она виновата перед Абигейл, виновата своим счастьем. Микаэла не понимала, из каких впечатлений родилась в ее голове эта нелепица, но ведь именно чувство несуществующей вины заставило ее принести сюда игрушку. И почему Салли так настаивает на ремонте* неужели он не понимает, что заставляет ее возражать против перестройки дома. Ведь такая перепланировка значит увеличение числа живущих в доме. Но долго таить обиду она не смогла — ей было жаль Салли, поведение которого красноречивее всяких слов говорило о том, что она также дважды поступила нечутко: сначала отказавшись от перестройки дома, а затем напомнив Салли о несчастном ребенке.

Микаэла пошла куда глаза глядят и неожиданно оказалась перед кладбищем Колорадо-Спрингс. Исполнившись решимости, она отворила маленькую калитку и подошла к могиле с надгробной надписью: «Абигейл Салли». Из последующих цифр явствовало, что Абигейл умерла в двадцать шесть лет, то есть в то время она была существенно моложе, чем Микаэла сейчас. Охваченная сочувствием, растроганная Микаэла сломала ветку с куста и положила на надгробие Абигейл. Затем она быстро повернулась и покинула кладбище.

Как только Микаэла вышла на главную улицу города, где-то поблизости раздался оглушительный шум. Он доносился со стороны лавки Лорена Брея, и, полагая, что там может понадобиться ее профессиональная помощь, Микаэла поспешила в том направлении. Против ее ожиданий, у дверей заведения толпились не взрослые, а дети. Они без устали вопили: «Ведьма! Ведьма!», а среди них, облитая водой, стояла неподвижная как столб Дороти Дженнингс.

Впрочем, в центре образованного детьми кольца она была не одна. Вокруг нее бегал взволнованный Брайен, умоляя товарищей замолчать и подкрепляя свои просьбы легкими тычками кулаков.

Микаэла была еще далеко, когда миссис Дженнингс повернулась и, опустив голову, медленно прошла в лавку. Поколебавшись несколько секунд, Брайен побежал за ней, а остальные дети вмиг дали деру, так что возникший неожиданно гвалт столь же неожиданно и прекратился.

Микаэла последовала за миссис Дженнингс и Брайеном, опасаясь, как бы он в ее отсутствие чего-нибудь не выкинул. И снова ей пришлось признаться самой себе, что за своими личными делами она забывает о воспитании детей. Ее долг сейчас — хотя бы извиниться перед миссис Дженнингс.

Миссис Дженнингс сидела за письменным столом, а перед ней стоял Брайен, судя по его виду с трудом боровшийся со слезами. Она смотрела на него в упор, но без злости, скорее с отчаянием и грустью, а более всего — с непониманием.

— Что я тебе сделала плохого, Брайен? — тихо спросила она, не сводя с него своих удивительных глаз. — Зачем ты выманил меня за дверь, чтобы дети могли осыпать меня бранью?

— Это было совсем не так, — всхлипнул Брайен, и первые слезы покатились по его щекам. — Я этого не хотел. Поверьте мне, миссис Дженнингс, не хотел.

— Во всем виновата я одна, Дороти! — с глубоким сожалением произнесла Микаэла. — Я все собиралась растолковать Брайену, что эти разговоры о нечистой силе — сплошная чушь, но…

— Может, Брайен сам нам расскажет, как было дело? — мягко перебила ее миссис Дженнингс— Нам ведь обеим хорошо известно, как обманчиво бывает первое впечатление.