Вечером того же дня, в шесть пятнадцать на экранах телевизоров появился Линдон Бейтс Джонсон и впервые обратился к потрясенной скорбящей нации как ее президент. И только теперь Николас Латимер окончательно осознал тот факт, что Джон Фицджералд Кеннеди действительно погиб, сраженный пулей убийцы, и ощутил чувство громадной невосполнимой утраты, почти такое же, как семь лет назад, когда погибла в автомобильной катастрофе его любимая сестра Марсия.

Ник лежал на диване в своем темном кабинете и курил, не в силах уснуть. Беспокойные мысли непрестанно метались в его голове. Ник чувствовал, что в его стране происходит нечто злое и опасное, действуют какие-то темные силы, и это тревожило его и пугало. Ник всегда внимательно читал газеты и журналы, он изучал историю, древнюю и современную, и уже давно заметил, что правый радикализм набирает опасную силу, что в стране расцветают фанатизм и ненависть. Сейчас страна потрясена безумным и необъяснимым актом жестокости, но разве не была она давно и во многом ожесточена?

Неужели — фашизм? Ник вздрогнул. Будучи евреем, он не мог не знать о германском нацизме и сейчас вспомнил свой давний разговор с Кристианом фон Виттенгеном о приходе Гитлера к власти. Тогда он недоуменно спросил Кристиана: «Скажите мне, ради Бога, как удалось Гитлеру склонить такую культурную нацию, как немцы, к поддержке своей расовой политики, своего антисемитизма?», и тот, удивленно взглянув на Ника, ответил ему вопросом на вопрос: «А на что вообще способна культура?» Нику вспомнилось, как тогда он молча встряхнул головой в ответ, и Кристиан угрюмым тоном, тщательно выговаривая каждое слово, заметил: «Вы, родсовский стипендиат, постарайтесь вспомнить, что вы читали по истории, когда учились в Оксфорде. Тогда сами поймете, что ненависть, фанатизм и предрассудки — те чувства, которые очень легко охватывают как отдельных людей, так и целые народы под влиянием дурного и бессовестного человека, когда тот начинает свою дьявольскую работу. Эти фанатичные маньяки играют на людских слабостях, на их страхе и невежестве. Загляните в учебники истории, Николас, и убедитесь, что примеры невероятной жестокости так и скачут по их страницам. Испанская инквизиция, турки, вырезающие безоружных армян, еврейские погромы, начавшиеся в России после убийства террористами царя Александра Второго…

К нашему стыду и глубокому сожалению, звериная жестокость свойственна человеку, это — единственное, что человечество пронесло через века в полной неприкосновенности. Разве можно без содрогания вспоминать о всех отвратительных, не поддающихся воображению актах жестокости, которые совершали против себе подобных люди, осмеливающиеся называть себя цивилизованными? Мы обязаны быть постоянно настороже против любых проявлений слепой жестокости, иначе в самом недалеком будущем рискуем оказаться лицом к лицу с новым страшным террором. История, к сожалению, имеет склонность к повторениям».

Ник снова задрожал, вспоминая, как он, слушая предостережения Кристиана, смотрел в его суровое, страдающее лицо, а потом перевел взгляд на его безжизненные ноги и подумал: «Да, он знает, что говорит. Он сам прошел через это, побывал в пасти дьявола, но сумел вырваться из его зубов».

Ник загасил сигарету в пепельнице и натянул на себя одеяло. Интересно, спит ли Катарин в соседней комнате? Она попросила у него разрешения остаться переночевать, сказав, что не может даже подумать о том, чтобы возвращаться домой. Вскоре после полуночи она облачилась в его пижаму и забралась в постель в его спальне, выглядя при этом такой же утомленной и несчастной, как и он сам.

В этот миг Ник услыхал скрип приоткрывшейся двери и шепот Катарин:

— Ты не спишь, Никки?

— Нет, дорогая.

Катарин вошла в кабинет и, дрожа всем телом, обратилась к севшему на диване при ее появлении Нику:

— Не могу сомкнуть глаз.