Одновременно с кошачьим воплем сеньоры шанхайский экспресс на безумной скорости ворвался в опасный поворот. Локомотив сошел с рельсов и опрокинулся набок среди заснеженных елей, одна из которых взлетела на воздух, как зубочистка. Оба вагона люкс-класса беспомощно застыли на путях; некоторые колеса еще крутились, но поезд был неподвижен. Марсел ничего не сделал, чтобы спасти ситуацию. Само собой разумеется, он прекрасно видел, что его любимый локомотив сошел с рельсов; но в это время он со слезами на глазах мастурбировал, ибо никак не мог понять, что означают сии истошные крики, напоминавшие ему котов на крыше. Если бы сеньора Элизенда знала, что в силу архитектурных особенностей дома стоны, которые она издавала в спальне, прекрасно были слышны на чердаке, она бы хорошенько подумала, прежде чем превращать его в пространство для детских игр, где разместилась электрическая железная дорога со всеми ее атрибутами, немецкий проигрыватель, лыжи и лыжное снаряжение и даже кровать на тот случай, если кто-то из приятелей сына останется у них переночевать.

— Из интерната никто не приедет, а местным оставаться на ночь незачем.

— Так ты не хочешь кровать?

— А ты что, думаешь, Шави Бурес останется у меня на ночь, когда у него дом напротив?

Она занялась обустройством чердачного помещения, чтобы как-то сгладить переживания Марсела из-за внезапной смерти отца.

— Мама, я не хочу в колледж.

— Мы это уже много раз обсуждали.

— Там противно. Я хочу жить здесь.

— Придется потерпеть. В колледже дают самое хорошее образование, такое нигде больше не получишь.

— Но я мог бы ходить в школу в Торене.

— Об этом не может быть и речи. И все, хватит. А когда будешь приезжать на каникулы, весь чердак будет в твоем распоряжении.

Кике быстро оделся; он всегда испытывал неловкость, когда все заканчивалось. Она проводила его к черному входу и, оставшись одна, в одной рубашке опустилась в кресло, держа шкатулку из слоновой кости, и разрыдалась: это было так унизительно. Ироничным воспоминанием всплыли в мыслях наставления матери Венансии; та все время повторяла, что самая драгоценная добродетель женщины — это чистота; сеньорита Элизенда Вилабру — «отлично» по арифметике, «отлично» по грамматике, «отлично» по латыни и «ноль» за чистоту, мать Венансия, и все из-за этого проклятого несчастья.

— Женщины, дочь моя, как правило, не слишком похотливы.

— Но, святой отец, я не считаю возможным совсем отказаться от секса.

— Ну теперь я тебя совсем не понимаю, дочь моя. — Исповедник замолк, озадаченный ее заявлением.

По улице Льюрья с возмутительным грохотом проехал трамвай; в темной исповедальне хранили молчание.

— Не знаю. Но это ведь естественная потребность… Я хочу доказать, что… Впрочем, не важно.

— Нет, дочь моя, говори.

— Да ничего-ничего.

— Почему бы тебе снова не выйти замуж?

— Нет. Больше никогда. Я пережила большую любовь и поклялась никогда больше не выходить замуж.

— Тогда почему ты встречаешься с мужчинами?

— От злости.

Снова трамвай. Исповедник провел рукой по щеке, в это время дня уже слегка шероховатой от пробивающейся щетины. Он не знал, что сказать. Выдержав долгую паузу, произнес:

— Я не понимаю тебя, дочь моя.

— Я бы очень хотела, чтобы все было по-другому.

— Да… — Еще одна долгая пауза для раздумий. — Ты когда-нибудь размышляла о такой христианской добродетели, как смирение?

— Вы можете отпустить мне грехи, святой отец?

Прежде чем вернуться в спальню, она провела рукой по стоявшим на комоде фотографиям, словно перебирая в памяти всю любовь и ненависть, с которыми ей пришлось столкнуться в жизни.