Я возвела глаза к небу, сложила руки на груди и сказала: «Если я умру, Господи, ты знаешь — это ради него».

Вот увидишь — мы встретимся, раз я не умерла.

Я снова иду пешком, наша голубка по-прежнему ведет меня. Тринадцатого я дошла от Ало до Кастильона; это был тяжелый день для бедной малютки. Надо было пощадить ее, но я прошла не меньше трех льё.

На следующий день, четырнадцатого, я искупила свою жестокость тем, что мы едва прошли льё, и сегодня, пятнадцатого, я достигла Сен-Лари, по другую сторону безымянного ручейка, впадающего в реку Сала.

Я уверена, что не сбилась с пути. Голубка ни секунды не сомневается, ни на миг не уклоняется в сторону. Она без колебаний летит вперед.

Но время идет — а ты ждешь, время идет — а ты назначил срок.

О, не спеши исполнить свой обет, любимый! Верь в меня, верь в твою Изабеллу.

Ты на миг усомнился в ней, и мы оба дорого заплатили за это.

Вот уже три дня, как я иду почти наугад, огибая леса, идя вдоль ручьев. Увы! Земля подставляет мне препятствия, которых нет в воздухе. Голубка пролетает свободно там, где мне приходится иногда останавливаться.

Признаюсь тебе в этом, о мой возлюбленный, в таких случаях силы и смелость разом оставляют меня и я ложусь под каким-нибудь деревом полумертвая, отчаявшаяся.

Вот уже одиннадцать дней, как я иду к тебе, но едва прошла пятнадцать или восемнадцать льё, которые голубка пролетала за час, когда служила вестницей нашей любви; она стрелой проносилась над этими жалкими созданиями, что мнят себя царями всего сотворенного, но не наделены инстинктом птицы и тратят одиннадцать дней на тот путь, который голубка проделывает всего за час.

Скажи мне, как это вышло, что жалкая намагниченная иголка знает, где север, а я — живое, мыслящее, деятельное существо, созданное по образу и подобию Бога, — не знаю, где ты?

Каким образом судно, идущее с одного края света на другой, находит остров посреди океана, а я не могу найти тебя, до которого рукой подать?

О Господи, я понимаю, если хочу его найти, то не к нему, а к тебе должна простирать руки.

Боже мой, поддержи меня! Боже мой, укажи мне путь! Господь мой, веди меня!

Я пришла в себя, вернулась к свету, к жизни.

Я едва не умерла, любимый мой, и чуть было не узнала, наконец, где ты: ведь мертвым известно все. Еще немного, и ночью, в час, когда являются призраки, в твою келью вошла бы тень твоей Изабеллы.

Это заставляет меня пожалеть о том, что я осталась в живых. Увидев мой призрак, ты понял бы, что я умерла; но не видя ни меня, ни моей тени, ты можешь подумать, что я забыла тебя, изменила тебе. Не возражай мне: увы! однажды ты в это поверил.

О, я не изменила тебе, не забыла тебя, я люблю, люблю, просто случилось так, что я чуть не умерла.

Помнишь того раненого, который хотел напиться из ручья, дополз до него, теряя в пути последние капли крови и испуская из груди последние вздохи, дотянулся до воды — и умер, сделав первый глоток? Со мной было то же самое.

Я долго блуждала в лесах — в лесах Молеона, как мне сказали, — и наконец, совсем задохнувшись, набрела на родник. Он бил из земли, вода была ледяная. Я надеялась, подкрепив этой водой свои силы, продолжить путь. И в самом деле двинулась дальше, но не прошла и ста шагов, как остановилась, дрожа в ознобе, и упала без чувств на тропинку.

Не знаю, что последовало за этим обмороком. Знаю только, что вчера я очнулась обессилевшая и, оглядевшись, увидела, что нахожусь в довольно чистой комнате. В ногах моей постели сидела незнакомая женщина; у изголовья была наша голубка, гладившая мою щеку своим бедным сломанным крылышком.

Эта женщина шла из Молеона, вместе с ней возвращались с рынка двое мужчин, которые заметили, что я еще дышу, сжалились надо мной и перенесли туда, где сейчас нахожусь.