— Как только он ее терпит?! — каждый раз после их ухода возмущалась Элла, убирая со стола. — Она же его только позорит. Ты посмотри, как она одевается?! Это невообразимо, жуть! А ее рассказы про мужиков, у которых впереди оттопыривается? Кошмар! Ты слышал, как она сказала «транвай»?

— Чего ты к ней придираешься? — усмехался Станкевич. — Олег и женился-то, потому что Нинка первая залезла к нему в постель и схватила за причинное место. Она сделала его мужчиной, этого зачуханного золотушного очкарика, который все выходные просиживал в библиотеке в то время, как мы с Женькой пускались во все тяжкие. А теперь она его тем и держит и не выпускает из своих крепких крестьянских рук. Он же из тех, кого любая баба может захомутать, едва посадит на передок. Олежка слаб по этой части, как перезрелая девица. Как это ни странно. Потому что внешне никакого сексуального впечатления он не производит. Посмотришь и скажешь, что он этим вообще заниматься не любит, — добродушно усмехался Станкевич и грозил неведомо кому указательным пальцем. — Но это только видимость. Как и то, что он весь такой моторный, энергичный и неустрашимый.

— А на самом деле он размазня, — не без иронии добавляла всякий раз Элла.

— Ну не совсем. Он шустрый, не ленивый, но жутко трусливый! Паникер. И большая задница. Каменная задница! Кстати, Бухарин так Молотова называл. Он — Молотов, — сказал Станкевич.

— Но тем не менее он снова на коне, а ты в два счета вылетел из седла, и, по моим ощущениям, навсегда, — в какой-то из таких вечеров зло заметила жена, и Станкевич даже удивленно посмотрел на нее. Но, занятый делами, он не придал этому ядовитому выпаду серьезного значения. Он, как Бог из машины, всегда спасавший свою женушку, даже когда у нее отбирали водительские права, не мог и подумать, что милая Эл уже назначила свидание Шелишу, и в первый же вечер воспользуется советом мужа: накрепко привяжет к себе невзрачного Олега прочным сексуальным канатом, нашептывая ему на ухо: «Ах, какой ты сильный! Какой ты! Какой ты!» А он, заполучив в объятия длинноногую, волоокую диву с гривой пышных волос, чувственным ртом и нежной кожей, потеряет последний житейский ум.

Станкевич еще рассеянно взирал на некоторое охлаждение к нему жены, но по-прежнему не сомневался, что она целиком принадлежит ему. Да и как могло быть иначе, если он, вытащив ее из Вологды, из какого-то там пединститута, сделал первой красавицей Москвы, написал за нее кандидатскую и докторскую по экономике, пристроил заместителем главного редактора толстого делового журнала — экономист из Эллы как из Станкевича шпагоглотатель, а вот руководить, блистать на презентациях, пресс-конференциях, изредка вставлять остроумную, едкую фразу в ученый разговор новоявленная докторша умела, и многие принимали это за особый женский ум. Она обожала всевозможные шоу, деловые и артистические тусовки, любила блеск, шум, мишуру, поклонников, коих легко приобрела, когда ее муж был на плаву и хозяйничал в Кремле. Приобрела и не растеряла в отличие от него потом, когда закончилась кремлевская пора. Но падение Гены, его внезапное охлаждение к большой политике она пережить не могла. Не могла примириться с жестокостью столичных правил. Ибо бывшие льстецы разбежались, а отзвуки лести еще нежным колокольчиком звенели в ушах, когда все, заискивая, кланяясь, говорили со сладкими улыбками: «Здравствуйте, госпожа Станкевич! Как здоровье Геннадия Генриховича?» И когда он стал депутатом Госдумы, председателем подкомитета, с ней еще раскланивались, бежали навстречу, целовали ручки, излучая страстное желание, а едва он лишился депутатского мандата, ее совсем перестали замечать. А те, кто бросал жадные любопытствующие взгляды, делали это дерзко и непочтительно, мысленно расстегивая ее блузку, оценивая, какой она могла бы быть в постели, презрительно бросая своим дамам: «Вон та, ну, бывшего Станкевича!» И эта мерзость, это предательство разрывали ее сердце.