Заливная осетрина действительно была выше всяческих похвал. А к ней для оттенения вкуса были поданы многочисленные заедки, свежий белый хлеб, недурное белое вино и еще масса вкусностей. Я изо всех сил старался есть без спешки. Впрочем, в этом мне активно помогали хозяева, расспрашивая обо всем, связанном с гонками. Было видно, что тема хозяевам — ну, за исключением самого Боголюбова — интересна, и я отвечал по возможности подробно.

Обед шел своим чередом, близилась перемена блюд. И тут, заглушая очередной вопрос, хлопнула входная дверь, по коридору простучали легкие быстрые шаги, и спустя пару минут из внутренних комнат появилась девушка. Я сидел спиной к этой двери, а крутиться, пытаясь разглядеть вошедшую, посчитал некультурным.

— Мне сегодня господин Вернезьев сделал предложение, — послышался мелодичный голос.

Я увидел, как дернулся, переменившись в лице Боголюбов. А девушка меж тем продолжала:

— Он предложил мне место гонщика в его команде. Я согласилась. Теперь буду участвовать в гонках. Кстати, у нашего дома стоит чья-то древняя развалюха. Удивительно, что ее до сих пор не сдали в утиль. Это что, наш дворник себе купил?

С этими словами девушка обошла стол, направляясь к своему месту и, взявшись за спинку стула, замерла: она меня узнала. Я тоже ее узнал. Тогда, у мастера Шнидта, была именно она. Я не знал, как реагировать на эту встречу. Девушка тоже растерялась. Она глядела на меня округлившимися глазами, время от времени опасливо постреливая взглядом в сторону матери.

Пауза затягивалась, и Боголюбов поспешил на помощь:

— Владимир Антонович, это моя дочь Анастасия. А это, Настенька, господин Стриженов. Помнится, ты была восхищена его победой на недавних гонках.

Это его представление только ухудшило дело. В глазах девушки промелькнуло сразу несколько эмоций: недоумение, изумление, испуг, паника. Именно паника в конце концов и осталась. Еще бы: с ее стороны косяк на косяке: нахамила тогда, нахамила сейчас, во всеуслышанье заявила, что заключила контракт с моим противником, а потом выяснилось, что наехала на своего пусть не кумира, но человека, которого уважала. Как бы с психу делов не наделала! Наверняка после моего ухода ее ждут разборки с матерью, но это потом, а сейчас надо не допустить скандала.

Я поднялся из-за стола.

— Рад нашему знакомству, Анастасия Платоновна, — доброжелательно произнес я. — Позвольте за вами поухаживать.

Не дожидаясь ответа, я обошел стол кругом и отодвинул стул, помогая девушке сесть. Заодно и шепнул на ухо:

— Оставьте страхи, я не буду требовать вашей крови.

Дальше все протекало вполне нормально: чинная трапеза, неторопливая застольная беседа. Только Анастасия Платоновна оставалась нервной, зажатой. Вопросов не задавала, на меня старалась не смотреть, а если такое случалось — краснела и тут же отворачивалась. Я не терзал ее вопросами, но за меня прекрасно справлялись ее родители и брат. Я же исподволь рассматривал гонщицу.

Тогда, в лавке, было темновато, и я мало что мог разглядеть, зато сегодня вполне насладился зрелищем. Девушка была молодой копией своей матери. От отца если что и было, то осталось мной незамеченным. Странно, что я, увидев Веру Арсеньевну, не сообразил, с кем свела меня судьба давеча в лавке Шнидта. Судя по тому, что она самостоятельно заключила контракт с Вернезьевым, ей больше двадцати одного года, она полностью совершеннолетняя. Несмотря на внешние данные, замуж до сих пор не вышла. То ли всех женихов распугала, то ли родители ей чересчур много воли дали. По местным понятием, девка в такие года — перестарок; коли не взял никто — стало быть, с изъяном.