— Хорошо, произнес он, наконец. — Полтора миллиона. Вы передаёте нам свой мобиль, права на ваши изобретения, чертежи, разработки — всё.

— Но-но, господин Винкельхок, не увлекайтесь. Полтора миллиона — это цена «Молнии» и вашей победы. А буду ли я продавать свои изобретения — вопрос открыт. Да что там изобретения! Я и «Молнию»-то еще не решил продавать, тем более вам.

— Вольдемар! — бестактно влезла фон Велсберг, — закончи уже эти скучные дела. Полтора миллиона — это ведь огромные деньги! Подпиши эту глупую бумагу, и мы с тобой пойдем развлекаться. Держу пари: такого ты ещё не пробовал.

Не знаю, подала она свою реплику по собственной инициативе, или по команде, но эффект от её выступления был сокрушительный. Только этого мне не хватало! Меня что, оценили настолько дешево? Посчитали, что глупому русскому достаточно распутной, хотя и титулованной, девки и миллиона? Я и без того не собирался ничего продавать, лишь хотел поточней вызнать интересы будущих конкурентов. Но теперь даже видимость договора стала для меня невозможной.

— Баронесса, — я брезгливо поморщился, — вам никто не говорил, что кокаин в таких количествах вреден? Вы теряете адекватность восприятия ситуации. Неужели вы всерьез решили, что я могу испытывать к вам хоть какое-то влечение?

Фон Велсберг зашипела по-немецки, явно что-то нецензурное, выставила перед собой скрюченные наподобие когтей пальцы и, жутковато оскалившись, кинулась было на меня. Выглядела она совершенно безумной.

— Линда!

Резкий окрик немца прозвучал очень вовремя. Услышав его, баронесса словно бы опомнилась и отступила на шаг назад. Правда, ненависть в её глазах никуда не делась, но на это мне было плевать.

— Благодарю, господин Винкельхок. Вы избавили меня от необходимости усмирять вашу подчиненную. Что же до всего остального, то мы с вами не договоримся. Не хватит у Германии денег, чтобы купить Россию. Так что счастливо оставаться, а я пошел. Обед ещё не закончен.

Я повернулся было, чтобы уйти, но поляк, видимо, зашедший мне за спину во время разговора с Винкельхоком, обхватил меня сзади, не давая двинуться.

— Не так быстро, господин Стриженов, — зловеще прищурился немец. — я вас ещё не отпустил. Последнее слово в этом разговоре останется за мной. Вы не победите в этой гонке. Вы даже не доберетесь до финиша. И вам очень повезет, если вы вообще останетесь в живых.

Мне ужасно хотелось врезать этому Винкельхоку по морде, но Троянович держал меня крепко и вырываться не было никакого смысла. Мне оставались лишь слова. Стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, я произнес:

— Да-а, Германия всегда стремилась не к тому, чтобы вырасти самой, а к тому, чтобы уничтожить опережающих её конкурентов. Начиная с Рима, вы только и делали, что разрушали. Что с вас взять — варвары. И только Россия время от времени ставила вас на место. Но слишком давно русские казаки не поили своих коней в Шпрее. Видимо, пора напомнить зарвавшимся ариям, что такое настоящая сила.

По мере того, как я говорил, немец наливался кровью, и к концу моего монолога едва владел собой. Вряд ли я достиг бы такого эффекта нападками на него лично.

— Восточные славяне, — начал он, брызгая слюной и потрясая тростью, — это уродливое образование на генеалогическом древе европейских народов. Давно пора очистить землю от их присутствия. И я начну это благое дело с вас.

Он шагнул вперед, широко размахнувшись тростью. Ждать, пока он что-нибудь мне сломает, я не собирался. Но поляк держал меня крепко, так что я сделал единственное, что мне оставалось: подпрыгнул и, опершись спиной о могучую грудь пана Иржи, изо всех сил ударил двумя ногами в грудь посланца германских автоконцернов.

Винкельхорн такого не ожидал. Он взмахнул руками, отчего его трость отлетела в сторону, и рухнул на пол.