Они еще некоторое время о чем-то друг с другом препирались и все время наблюдали за лежащим под деревом псом. Наконец, когда поблизости никого не оказалось, более молодой бомж встал с лавочки и направился прямиком к лежащей под деревом собаке.

При приближении парня пес настороженно поднял голову и внимательно на него посмотрел.

— Ша-арик, Ша-арик, — фальшивым голосом начал приговаривать парень, зыркая глазами по сторонам. — Хорошая собачка, умная собачка… А может, ты совсем и не Шарик, а Тузик… или Бобик, или вообще какой-нибудь там Дружок? А? Так мне нетрудно, я тебя и Дружком назову. Дружок, Дружок, — позвал парень собаку, но пес на кличку не среагировал.

Парень вытащил из сумки недоеденный бутерброд с колбасой, понюхал его, аппетитно облизнулся и, кинув его собаке под нос, начал медленно к ней приближаться, постоянно приговаривая:

— Хороший пес, голодный пес… На вот, пожуй хлебушка с колбасой. Такая вкуснятина-а, черт бы меня побрал! — И парень опять пару раз аппетитно облизнулся. — Федя нежадный, Федя поделится с тобой и последним…

Пес посмотрел равнодушно на обгрызенный бутерброд и снова положил на лапы кудрявую голову, спокойно поглядывая на бомжа.

— Молодец, Шарик! Молодец, Дружок! Не куса-ается… умница. Хорошая собака, добрая собака, — приближаясь, приговаривал бомж. — Не надо Федю кусать, Федя Подклетов хороший, он тебя щас быстренько и к хозяину пристроит. А без хозяина-то, ох, как плохо, Шарик, без хозяина совсем пропащее дело, Дружок. — И с этими словами он ловко накинул собаке на шею петлю, сделанную из обрывка бельевой веревки, и с довольной физиономией потащил за собой. — Ну вот и порядок. Ну вот и пивко почти что у Феди в кармане. А Семеныч дурак. Полный дурак! Хрен ему на постном масле, а не пиво теперь. Он еще об этом пожалеет. Сто раз пожалеет. Он еще ко мне на брюхе потом приползет… Просить будет…

Парень повернулся в сторону сидящего на лавочке напарника и, помахав грязной рукой, довольный, крикнул ему на ходу:

— Ну вот и все, а ты боялась. Покедова, Семеныч, извини, но на банкет пригласить не могу. Трусам пригласительные билеты не выдают. А мы вот немного расслабимся, погудим в удовольствие.

Парень, довольный своей иронией и тем, что у него все так легко получается, быстро зашагал в близлежащий переулок к небольшому заброшенному парку, где еще лет двадцать назад по вечерам играла веселая музыка, а на танцплощадке было не протолкнуться. Собака послушно семенила за ним. С каждым новым шагом его все больше и больше распирала веселость, и он, усмехаясь, распалял сам себя:

— Ну и Семеныч, струхнул историк… Видали, полные штаны наложил, плешивый сапог! И чего испугался, дурак, какой-то хилой кудрявой собачонки. А че ее бояться-то? И че она, зараза, сделать может мне, Федору Подклетову? — И он дернул со злостью за веревку. — Иди, иди. У Федора Подклетова и не такие хлюпики еще по струнке ходили. А то вот влеплю с размаху пинка промеж ног, и, как миленькая, вперед сама полетишь. — И он зло и грязно заругался.

Но перед самыми воротами в заброшенный парк пес, как будто почуяв неладное, вдруг заупрямился и начал упираться изо всех сил. И тут Федор Подклетов уж и вовсе рассвирепел.

— Ах, ты тварь поганая! Ты чего кобенишься?! Хочешь мне праздник сегодня сорвать?! Да я с тебя лучше шкуру спущу, но этому не бывать ни за что! — Он дернул, что есть силы, за веревку, и они оба очутились на территории парка, где больше не было видно ни единой живой души.

В это самое время собака снова заупрямилась и нипочем не желала продвигаться вперед. Веревка натянулась, но не поддалась ни на один сантиметр. Словно за что-то зацепилась.

— Ах, ты так! — в бешенстве заорал Подклетов.