– Вот как? – Усы командира дернулись, как у рассерженного кота. – И поэтому я должен доверить ей машину стоимостью в десятки тысяч имперских рублей и наши жизни в придачу?

– Я не могу вас обязать… конечно же, – осторожно отозвался я. – Его величество Павел доверил мне командование операцией – но не аэропланом.

– Земля, над которой мы летим – мой дом. – Хельга указала вниз так, будто вдруг захотела пальцем пробить пол под ногами. – Я отыщу Хофбург даже с закрытыми глазами, а вам придется идти вслепую – или спускаться чуть ли к самой земле… Неужели не видите, что там творится?

Небо за стеклом кабины «Ильи Муромца» действительно изменилось: день выдался погожим, но теперь мы летели сквозь грязно-серую хмарь. Тучи еще не накопили столько влаги, чтобы сбросить ее на землю дождем, зато сами раздулись и потемнели. Воздух вокруг сгустился, и я почти физически ощущал, как моторам тяжело сквозь него продираться – даже вчетвером. Весь корпус аэроплана то и дело вздрагивал и начинал жалобно скрипеть.

Тучи надежно скрывали нас от чужих глаз – но и я не мог разглядеть сквозь них землю. Хельга не ошиблась: когда мы полетим над Веной, придется или спускаться ниже и подставлять брюхо «Ильи Муромца» под огонь винтовок и пулеметов, или надеяться на удачу.

– Одна ошибка – и наши люди выпрыгнут раньше, чем следует – или чуть позже! – Хельга не собиралась сдаваться. – Промахнутся на сотню или две сотни шагов – и уже не смогут даже подойти к Хофбургу.

– Проклятье… я действительно ничего не вижу. – Командир виновато покосился в мою сторону и ослабил хватку на штурвале. – И если уж ваше величество действительно так уверена… Но я буду рядом!

– Займите мое место, ваше благородие. – Я поднялся из кресла. – Ее величеству может понадобиться вторая пара рук.

В кабине было довольно тесно, так что мне пришлось чуть ли не прижаться к Хельге, пропуская ее к штурвалу. Она подмигнула, изобразила губами поцелуй – и через мгновение плюхнулась в кресло и взялась за рычаг руля высоты. Так уверенно, будто всю жизнь управляла не юркими одномоторными бипланами, а громадинами вроде «Ильи Муромца».

Моторы зарычали чуть громче, и машина принялась задирать нос. Корпус мелко затрясся, и на мгновение показалось, что тяги не хватит, что аэроплан сейчас завалится на хвост – и камнем рухнет вниз.

– Что вы делаете? – прошипел командир. – Машина не может выше!

– Может… Я чувствую.

Выражение лица Хельги из сосредоточенного понемногу становилось расслабленным и чуть ли не мечтательным. Я чувствовал исходившие от нее волны Дара: мягкие и осторожные, мерно катившиеся от сжимающих рычаги и штурвал пальцев сначала за приборную панель – а потом еще дальше, к тягам под полом к рулям и четырем моторам «Ильи Муромца». Хельга не пыталась укротить великана, а понемногу «приручала» – то ли уговорами, то ли лаской.

И машина отзывалась. Хельга не просто вела аэроплан, а словно срасталась с ним и чувствовала огромное тело из дерева, алюминия и стали, как свое собственное. Не прошло и минуты, как мы поднялись еще выше над тучами – и натужный рев моторов постепенно превратился в густое могучее рычание. Четыре машины перестали надрываться и задышали глубоко и мерно – в самый раз для марафонской дистанции, которую нам оставалось пройти. «Илья Муромец» больше не боролся со стихией, а улегся на воздух гигантскими крыльями – и поплыл мягко и обманчиков-неторопливо, хоть мы и не сбрасывали скорость, а наоборот – немного набрали.