Она покраснела, почувствовав в его голосе насмешку, и подала ему великолепный мясной паштет, картонную коробку с йогуртом и несколько крупных помидоров. Он опустился на локоть и принялся за еду, задумчиво глядя чуть прищуренными глазами далеко в море. Домини налила из термоса кофе и добавила в него, как нравилось Полю, дикого меда. Он взял чашку и поднял ее в тосте.

— Stin iyia sou, — сказал он по-гречески.

— За твое здоровье, Поль, — ответила она и отвела взгляд в сторону, стараясь больше не смотреть на него, пока ела и пила кофе. Она была уверена, ее здоровье имело значение для него по единственной причине: он хочет, чтобы она родила ребенка.

Ленч был окончен, остатки еды аккуратно убраны в корзину, и Домини оставила Поля и отправилась разыскивать маленькие озерки в углублениях скал, где жили крошечные рыбки, окрашенные во все цвета радуги, с ангельскими крылышками-плавниками, как крошечные пушинки, проскальзывающие между пальцами Домини, когда она пыталась их поймать.

Поль вытянулся на песке в нескольких ярдах от развлекающейся Домини, подставив обнаженную спину солнцу и положив лицо на скрещенные руки. Домини не знала наверняка, дремлет он или просто с обманчивой ленью сытого и разморенного от солнечного тепла тигра отдыхает.

Домини перебирала несколько найденных ею бледных и гладких, как детские молочные зубы, камешков и все еще сердилась из-за того, как бесцеремонно Поль возвратил Берри его картину.

— Я не желаю, чтобы она была в моем доме, — заявил он. — Ты должна подумать о другом подарке для меня, моя дорогая.

И прошлой ночью Домини, страшно рассерженная, заперла дверь, соединяющую их комнаты. Она лежала в напряжении, прислушиваясь к каждому его движению в соседней комнате. Но он не попытался открыть дверь, и она наконец уснула и проснулась оттого, что Лита раздвигала шторы на окне.

Лита не из тех женщин, которые часто улыбаются, но на губах ее при виде рассыпавшихся по подушкам и сияющих на фоне их белизны густых и пышных волос Домини и ее кожи, казавшейся рядом с голубизной ночной сорочки медового цвета, появилась улыбка.

— Солнце, кажется, так и рвется в окна, — сказала Домини, усаживаясь в подушках и наблюдая, как Лита наливает для нее утренний чай.

— Сейчас пора великолепной погоды на острове, мадам, — сказала Лита. Виноград поспевает и наливается соком, темнея на лозах, а на холмах полно ягнят и козлят.

— Ты родилась на острове, Лита? — спросила Домини, отхлебывая горячий сладкий чай.

Лита стояла, держа в руках чайник в стиле рококо с нимфами, эльфами и летящими птицами. Она наклонила голову, и в ярком свете солнца узел ее волос влажно заблестел.

— Я с холмов, мадам, оттуда, где в старину было много бандитов и до сих пор существует множество самых разных легенд. Вы, конечно, знаете, что во мне течет цыганская кровь?

Домини кивнула: то, что Лита держалась так, будто имеет какую-то связь с необычайными, тайными сторонами жизни всегда вызывало в ней любопытство.

— Остров оккупировали, мадам, когда я была ребенком, — сказала она. Оливковые рощи были вырублены, маленькие фермы сожжены, девушек захватывали, как сабинянок.

Домини поежилась, глядя на горничную, и Лита поспешно добавила:

— Мне повезло. Мой дедушка спрятал всю семью в пещере среди холмов, а мой отец и братья воевали вместе с партизанами. Но для Греции этим дело не кончилось. Произошло восстание, и снова пули вонзались в землю Греции, и в людей, и в виноград.

— Для вас это было ужасное время, — сочувствуя, сказала Домини.

— Но сегодня все позади. — Лита улыбнулась. — Теперь для всех на острове есть работа, и мир, и достаточно пищи.